В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Сии экзотические аргументы не помогли: Александру Михайловну отправили полпредом в холодную Норвегию. Новое слово в решении волнительного полового вопроса, стоя на той же марксистской платформе, попытался сказать, а вернее, выкрикнуть бывший последователь Коллонтай, переметнувшийся в стан ее врагов, доктор А. Б. Залкинд: «Пролетарская диктатура должна оздоровить гнилую половую жизнь человечества». (Какие именно медицинские мероприятия по оздоровлению гнилой половой жизни имеются в виду и какие органы диктатуры пролетариата будут их осуществлять?) Рабочий класс может и должен заставить всех «ввести половую жизнь в полезное для класса русло». (Какое такое русло? Кого ввести?) «Пролетариат в стадии социалистического накопления является бережливым, скупым классом, и не в его интересах давать творческой энергии просачиваться в половые щели 〈…〉. Ненужных половых желаний истинный гражданин пролетарской революции не должен иметь». Вывод один: не давать и не иметь.
Коллектив и тут главенствует: добрый доктор Залкинд провозглашает идею подбора супружеских пар по классовому признаку; класс «в лице своих органов» полномочен вмешиваться в половую жизнь граждан. (Как это? Как помещики женили своих крепостных, выстраивая женихов и невест по росту?) В сущности, блистательные по части фрейдовских оговорок пассажи Залкинда представляют собой вывернутые наизнанку одежды крылатого приятеля Коллонтай. Как говорили в народе, «те же штаны, только назад гашником».
О роли и значении Мойдодыра
Свои рассуждения на революционно-классовой подкладке доктор Залкинд завершает лозунгом: «Долой флирт и ухаживания!» (А без них-то как? В койку по разнарядке парткома?) Лозунги в те времена — все равно что припев в песне.
Ухаживание — как и рукопожатия, ношение галстуков и выращивание комнатных фикусов — признак мещанства. «Мещанству — бой!» Лозунг. На диспуте «Судьбы советской интеллигенции» в 1925 году в Москве профессор Московского университета Ю. В. Ключников обронил фразу: «Ест человек пирожное, а потом вдруг оказалось, что пирожное съело человека, и перед нами уже типичный мещанин». Прямо как у Зощенко: «Подходит развратной походкой к блюду с пирожными и цоп с кремом и жрет. Тут мне ударила кровь в голову. Ложи, говорю, взад!» (Кстати, любопытно, что оный Ключников, бывший член партии кадетов и даже министр в правительстве Колчака, эмигрировавший, но вернувшийся в Советскую Россию, впоследствии был, конечно же, репрессирован. Так вот бывает: ест профессор пирожное, а глядишь — и самого профессора съели.)
Борьба с мещанством на почве полового вопроса нередко приобретала именно мещанские формы; комсомольские Катерины становились жертвами новых Кабаних и Диких. Журналист-современник приводит пример: «В Облимовской ячейке Шахтинского района комсомолец и комсомолка нравились друг другу… И вот облимовские „вожди“ нашли в этом нарушение „комсомольской этики“… И эти блюстители нравственности быстро организуют из таких же мещан „Нат-Пинкертонов“ и дают задание — выследить. Доморощенные пинкертоны ничего не находят. Нет греха». Но борьба с буржуазным бытом требует жертв: несмотря на отсутствие «морального разложения», девушка была вызвана на бюро комячейки «и после часового совещания было решено: комсомолку N. за проституцию из комсомола исключить».
Положение женщины в условиях ломки нравственных ориентиров осложнялось неустроенностью быта. Символ его — грязная, полутемная коммунальная кухня, в которой десяток замызганных дам судачат и ссорятся, согнувшись над своими примусами. Пока мужчины воспаряли в сияющие высоты коммунизма, тяжесть бытовых бедствий придавливала к земле хранительниц домашних очагов. Вместо желанного равенства — новая форма семейной эксплуатации. «Долой непроизводительный труд по домоводству, по семейному обслуживанию детей! Дорогу труду общественному, производительному, обслуживающему общественный, трудовой коллектив!» — восклицала Коллонтай еще в 1921 году, на самой заре строительства нового быта. Ей вторят питерские журналисты И. Зудин, К. Мальковский и П. Шалашов, авторы брошюры «Мелочи жизни», вышедшей в свет уже во время «угара» нэпа: «Примус, плита, кастрюли, сковородки и прочая кухонная рухлядь — вот микробы старого быта, наши скрытые враги».
Что и говорить, пролетарское житье тех лет поражает своей первобытностью. Те же Зудин и компания не то что серьезно говорят, а просто вопят о необходимости «пропаганды культурной еды на чистом столе», «внедрения в наш обиход вилки, ножа, салфетки (вместо рукава) и мытья рук перед едой». Их современники Б. Б. Коган и М. С. Лебединский в книжке «Быт рабочей молодежи» (1929) сообщают, что около половины молодых рабочих не умываются перед сном, более 30 % не имеют отдельного полотенца; с зубной щеткой большинство советских юношей знакомятся в армии. После этого строки «Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое» читаются как остроактуальный для тех лет политический лозунг. «Дорогу Мойдодыру!»
Исследования тех времен показывают, что около 25 % юношей и девушек не имели не то что своей комнаты, но даже и отдельной постели; ночевали вповалку, в общих комнатах, на лежанках, с братьями, сестрами, родственниками, а то и просто с товарищами по работе или учебе. Получить комнату было непросто даже семейным. Ну какой тут «здоровый инстинкт воспроизводства, окрашенный в чарующие краски юной влюбленности»?
Имя Розы
Решить материально-бытовые проблемы, освободив женщину от тягости домашнего хозяйства, новая власть пыталась. Наследие этих попыток — фабрики-кухни, фабрики-прачечные, детсады и ясли. Строились целые дома-коммуны без ванных комнат и кухонь, где на всех жильцов была одна баня и одна общая столовая, как в казарме или в монастыре. Но почему-то получалось так, что, едва обзаведясь мужем и ребенком, молодая хозяйка предпочитала чадить примусом в комнате и, таская воду с первого этажа на пятый, стирать пеленки и купать дитя пусть в ржавом корыте, но дома.
Чем острее осознавалось противоречие между грязноватой непритязательностью быта и сиянием головокружительных идеологических высот, тем настоятельнее была потребность в мифе и ритуале. У самой Коллонтай сквозь марксистскую, материалистическую риторику проступают черты мифологического сознания. Коммунистическое будущее для нее — некий первобытный рай, царство любовного изобилия. Текущая жизнь — служение силам плодородия; божеству свободной любви нужно приносить двухрублевые жертвы; буржуазный брак — уход Персефоны в мрачный дол Аида; за ним следует проклятие бесплодия: быки перестанут крыть коров, трудящиеся мужчины, страшась алиментов, забоятся приближаться к работницам и комсомолкам. Род пролетарский прекратится.
Чтобы избежать сей страшной участи, освятить и возвысить новый порядок выведения потомства, нужны невиданные ритуалы. Парадоксально то, что выдумывали и внедряли их в жизнь под лозунгом борьбы с религиозным дурманом. Вот выдержки из сценария клубных «октябрин», или «комкрестин», долженствующих заменить церковное крещение или обрезание в
