Марина Цветаева - Тетрадь первая

Как бы с превращением разделяющих наши тела вёрст — в вершки, вершки, разделяющие наши души, не превратились бы в вёрсты!

* * *

(Пиша Дочь Иаира:)

Бледность можно толковать как отсутствие краски, можно — как присутствие белизны, серизны.

Итак: отсутствие, доведенное до крайности, есть присутствие.

Итак: смертная бледность, очевидно, румянец иной жизни.

* * *

(Стих, не вошедший в Ремесло:)

Чтó это — крылом и звоном

Легкий сон тревожит мой?

Это там, за тихим Доном —

Белый лебедь боевой.

* * *

Что это — свинцом и стоном

Зубы сдвинуло мои?

Это там, за тихим Доном

Лебединые бои!

* * *

Крик: — Марина!

* * *

Как ударюсь лбом о плиты,

Разом крылья разведу.

Вострокрылой соколихой —

В лебединую страду!

* * *

Выноси, народ-мой-вихри!

Вскачь над        Москвой!

          лювой |

Вострокрылой | воронихой

Смерть — над Областью Донской!

* * *

Крик: — Марина!

* * *

Кто это — навстречу зорям,

Белый — с именем моим?

Это там, за синим морем —

Белый лебедь невредим!

* * *

Исполать Святой Егорий —

Лебединые Бои!

Это там за синим морем —

Невредимые мои!

* * *

5-го русск<ого> февраля 1922 г.

* * *

— Ваши стихи, Марина, прямо Петербург по крепости!

(Аля — 9-го р<усского> февраля 1922 г.)

* * *

Сон (Встреча)

Мы с Алей читаем книгу про декабристок Гагариных: описание фамильных черт Гагариных: горбатый нос, черные глаза, смуглота. Изба — снег — мертвый торговец. И вот мы уже сами те мать и дочь, всё это с нами. Ложимся, леденея: она от меня, я — от нее (торговец!).

Южный кавказский город: свет, — сквозь jalousies [86]— утро. Голоса. Мы с Алей бесконечно-долго возимся. Наконец С. впрыгивает в окно: целуемся. Оба настороже, неловкость и самоуверенность. У меня чувство: неверно, надо было дать мне войти, сидя не встречают. Аля грязная от слёз (капризы) и двусмысленная фраза С. — «Она то, что я вижу, превосходит». Дама лет 5-ти, в балахоне, с к<отор>ой С. на ты и по именам: — Саша — Сережа. Мысль: — «Старая дура передо мной хвастается» и отражение себя в зеркале: — «Ну и я недурна! Есть что любить».

Обход сада. Огромное количество собак: безумно-лающий Одноглаз (Коктебель, голодная смерть), издыхающий Лапко, розовый от парши Шоколад, идем то с С., то с Пра [87], то с Максом [88]. Пра говорит, что можно снять крышу и лазить прямо сверху. (Крышей кормит скот.) Я советую уехать. Откуда-то изнизу (мы на камне) грозные морды голодающих быков и коров, одна корова — рогастая — страшна. Макс в белом балахоне вежливо и стойко ее заклинает.

Кабинка (на суше). Лакированные белые стены. Морские флажки. (Тот Новый Год из стихов!) Много народу. Старуха, которая ложечкой (смиренно) вылавливает довесок бублика из чьего-то кофе, и, робко: — «Вот, я 41/2 брала, мне довесок сухой-то и положили». С нее за этот сухой довесок — вычитают. Я, мысленно: — «О, черти! Только гроза прошла, вся кровь — и опять за прежнее!»

Входит другая прислуга. — «Барин, какие очереди-то на площади за зельтерской!» Я, смутно: — «Умрем от жажды», вслух: — «Разве воды нет?» — «Это с мешками от зельтерской стоят. Да кто их знает — нынче есть, завтра нет».

Мы с С. одни. Я, вынимая нашейную цепочку: — «С., поглядите!» Он, разглядывая: — «У меня такой же, вот…» Выцветшая ленточка, число: «17-го января, 75 мин., секунд…» Медаль <рисунок овала> фарфоровая: синее морское сражение, тонущий парус. Прислуга: — «Ох, барин, лучше спрячьте! Не дай Бог — придут! Нет, лучше разбейте, а я осколки вынесу…» Я, смутно: — Предаст! Из-за этого погибают. — Уходит. Я, С.: — С. Уедем-те! (В Москву? Пайки? Ему? Нет!) — «С.! В настоящую заграницу! Ну, Вы будете играть!»

С., таинственно: — Разве я могу играть?

Гляжу: лицо одутлое, бледное, блудяще-актерское. В профиль — он, прямо — не узнаю.

Сон обрывается.

* * *

11-го февраля 1922 г., ночь.

* * *

Сон как бы из глубины опыта с белыми: Крыма до: последнего Крыма.

Начало: Гагарины — явный след рассказов Т. Ф. С<крябиной> о Киеве. Морская кабинка с флажками — из пражского письма С. Конец (пайки — ему?! нет!) явно мой, как и мое — видение актерства (лицо бледное, одутлое, блудливое) в к<отор>ом его С. не вижу — и не узнаю.

(Пометка 1932 г.)

* * *

Матерщина ты моя,

Безотцовщина!

* * *

(Россия 1918 г. — 1922 г.)

* * *

Список: (драгоценностей за границу)

Кадушка с Тучковым

Чабровская чернильница с барабанщиком

Тарелка с львом

С<ережин> подстаканник

Алин портрет

Краски

Швейная коробка

Янтарное ожерелье

Алиной рукой:

Мои Валенки, Маринины башмаки

Красный кофейник, примус

Синюю кружку, молочник

Иголки для примуса

* * *

Москву 1918 г. — 1922 г. я прожила не с большевиками, а с белыми. (Кстати, вся Москва, моя и их, говорила: белые, никто — добровольцы. Добровольцы я впервые услыхала от Аси, приехавшей из Крыма в 1921 г.) Большевиков я как-то не заметила, вперясь в Юг их заметила только косвенно, тем краем ока, которым помимо воли и даже сознания отмечаем — случайное (есть такой же край слуха) — больше ощутила, чем заметила. Ну, очереди, ну, этого нет, ну, того нет — а то есть!

Еще могу сказать, что руки рубили, пилили, таскали — одни, без просвещающего <под строкой: направляющего> взгляда, одни — без глаз.

Оттого, м. б., и это отсутствие настоящей ненависти к большевикам. Точно вся сумма чувства, мне данная, целиком ушла на любовь к тем. На ненависть — не осталось. (Любить одно — значит ненавидеть другое. У меня: любить одно — значит не видеть другого.) Б<ольшеви>ков я ненавидела тем же краем, которым их видела: остатками, не вошедшими в любовь, не могущими вместиться в любовь — как во взгляд: сторонним, боковым.

А когда на них глядела — иногда их и любила.

Может быть (подчеркиваю!) — любить: не коммунизм (настаиваю!), а могилы на Красной Площади, мой, восемнадцатого года, разбой, молодых командиров войны с Польшей и многое другое мне помешала моя, заведомая, сразу, до-Октября любовь к белым, заведомость гибели — их и их дела, вся я до начала была замещена <сверху: заполнена>.

Любить б<ольшевик>ов мне не дала моя — сразу — до начала — вера в окончательность их победы, в которой столько раз — и так сильно — сомневались они.

* * *

(Пометка 1932 г. Не разрабатываю.)

* * *

Родство вещей через слово: семьи, семейства слов.

Голуби: горох: жемчуга.

* * *

Почему я всегда, выходя из двери, иду в обратную сторону, в которую сюда — не шла. М. б. от чуждости — всей моей сущности — самого возвращения (по следам), от исконного дальше (мимо!).

Или просто — дефективность? (такая-то точечка в мозгу).

* * *

Честь — вертикаль. Совесть — горизонталь. Честь дана только горным народам, как совесть только дольним. — Проверить. —

* * *

(Сугробы, Масляница [89], разное)

* * *

Золоторыбкино корыто?

Еще кому-нибудь!

Мне в этом имени другое скрыто:

Русь говорю как: грудь.

* * *

Для записной книжки:

Ворожба по сугробам. — Весна: дребезг — ударная весна (весна в ударном порядке)

        — что даже весна

У нас | — в ударном порядке!

  них |

Не улицы — пролеты. Тротуары плывут небом. «Высугробить». — Но сугробов тех не высугробить. — Оглядываться в будущее. Сон у Б-сов под шубами. — Цветной стереоскоп. — Через сонные пространства. — С лихвой — коновязь — чебезга. —

Я, кому-то, о польском золотом корридоре: — Трагический транзит.

* * *

Аля: — «М.! Знаете, у Вас сейчас вид всех свобод — как их изображают: волосы змеевидные, плечо вперед и всё существо как-то дыбом».

* * *

Я кому-то: — Я наверное любила бы гребенки… (видение высоких коралловых гребней времен Валерииной матери [90] — или много раньше: le peigne implanté [91] — Неаполь).

Любила бы — если бы что? Очевидно, если была бы женщиной.

* * *

Женственность во мне не от пола, а от творчества.

Парки сонной лепетанье — такая.