Марина Цветаева - Тетрадь первая

Меня любил бы Платон.

* * *

(Стихи к сыну Блока, в Ремесле — Подруга)

* * *

…

Над своим сироткою,

Богородица моя,

Робкая и кроткая!

* * *

— И ты родишь Царевича ему…

* * *

Другая нам — синейшая — Нева!

* * *

Только через живую женщину с ребенком на руках я могу ощутить (полюбить) Богоматерь. Слишком мешают (охладили, отдалили) — картины.

* * *

Ангелы не голубые, а огненные. Крылья — не легкость, а тяжесть (сила).

И может быть я новое скажу

Об ангельской любови.

* * *

Экскурсии — экспедиции… Мне — Золотое Руно!

* * *

Дорогая Н<адежда> А<лександровна> [73], я всё ждала, что Вы придете, во вторник говорила: в среду, в среду: в четверг… Но уж неделя прошла, как мы были у Вас с Алей. Вы никогда не придете.

Молодой человек, имени которого я не знаю, передал мне Ваши слова, из которых я поняла, что я Вами внутренне принята. М. б. сейчас Вам в Вашей жизни ничего не нужно нового, новое всегда — чужое, тогда пусть так и останется.

Я очень робка.

(Предыдущий абзац в скобках, очевидно я решила предпосылку невозможности — отставить.)

Мне бы очень хотелось Вас видеть и именно, чтобы Вы ко мне пришли, я так часто эти дни глядела на дверь и думала: как это будет? и всё слушала шаги — как некое чудо, которого ждала и не дождалась.

Я бы Вам тогда дала новые стихи, захватите книжечку.

Но м. б. Вам сейчас в Вашей жизни ничего не нужно нового, новое всегда — чужое, тогда пусть так и останется.

Стихи я Вам тогда пришлю письмом.

МЦ.

— На случай, если бы Вам захотелось придти, прошу, напишите заранее несколько слов, чтобы я наверное была дома.

Адр<ес> мой: Борисоглебский пер.

д. 6, кв. 3

* * *

Запись С. (очень молодая, лет 18-ти, 19-ти — черновая, в к<отор>ой пишу — его):

Есть люди и люди. Одних мучают вопросы: чтó есть Бог, что есть вселенная, что есть пол, что есть человек.

А другие говорят: — Я не знаю Бога, но я знаю молитву. Вселенная — мысль о ней мне чужда и неприятна, но звездное небо, огонь, сушу, ветер и воду, но осень, весну, зиму и лето, но утро, вечер, ночь и солнце — кто обвинит меня в том, что я не чувствую вселенной?

Я не знаю, что есть пол, но живу любовью. А на вопрос: что есть человек, они ответят — Я.

Которая из этих двух пород ближе к Богу?

* * *

Явно первая, а не вторая, а вторая — явно я (как первая — явно он. Таким и остался. Такой и осталась.)

Философ — и поэт. 1932 г.

* * *

Еще две строки С., тоже обо мне:

На руке ее кольца — много колец. Они будут, а ее уже не будет. Боже, как страшно!

* * *

Не забыть о Блоке: разгружал на Неве баржи, не говоря кто. — На скамейке — H. A. К<оган> — Как Вы думаете, я еще буду писать стихи?? На Воздвиженке: — Катька! — Долгая улыбка. — Может быть мне суждено умереть, чтобы ему воссиять. (О сыне.) Перламутровый крест с розами и икона. Макет Арлекина (Пьеро и Коломбина остались у Любовь Дмитриевны. Всё перечисленное — подарки сыну, видела глазами.) Вот откуда — Роза и Крест. Письма. Пушкинский росчерк. О сыне: — Если это для Вас важно — то и для меня важно. Всё зависит от Вас. — Если это будет сын, пожелаю ему одного: совести. — «Он был скуп на это» (автографы). Был на той войне добровольцем. На нынешней: — Освободите меня… Посмертная записка о Двенадцати. — Простите, что я не могу подать Вам руки (болела). Любящий сын: яичница и слезы (матери).

* * *

Аля — о Н. А. К. — Тело как кисея, любовь — как стена.

Снегурочка в последнюю минуту таяния.

* * *

Самозабвение: полнейшее самосознание при полнейшем забвении всего, что не ты: не то в тебе. — Другозабвение.

* * *

Женщины говорят о любви и молчат о любовниках, мужчины — обратно. (Мужчины этого слова и в рот не берут, как — снижающего: их мужской престиж бездушия.)

* * *

Похороненное на Кавказе монпансье.

* * *

Из малиновой певчей прорези

Ярохлещущий ледодых.

* * *

Доколе поэты — дотоле престолы.

* * *

Встреча с Н. А. К. — моей — из стихов к Блоку — Подругой.

* * *

Без стука — головка, потом всё тело. Всё тело — дымок.

— Здесь живет М. И. Ц.

(В дыму печки и махорки не разглядеть не только меня, но слона.)

До здорованья, до руки, так напрямик, что как бы пройдя сквозь стол, стоящий посреди комнаты и дороги, не останавливаемая ничем как взгляд:

— На этом портрете Александр Александрович не похож.

— На этом портрете Блок похож.

— Нет.

— Да.

Для пояснения: первое и единственное, что разглядела из двери: последнюю карточку Блока, в тетрадочный лист, просто приколотую кнопкой над обломком дивана, на котором сплю.

Впечатление тени, пригнанной Ревностью — лютейшей из всех: посмертной.

Здорованье: в руке — ничего.

* * *

Долго, сопротивляясь взлому, не говорю, что Блока — лично — не знала. Весь разговор из: (она) — Александр Александрович (я:) — Блок. Чувствую, что я неизмеримо богаче — и ближе. (Как много позже, в данном 1932 г. в разговоре с пушкинской внучкой: — до улыбки.)

Наконец, через какой-то срок, щадя как всегда — недоступную мне слабость, слабость, которой, со всей своей силой, в жизни — затерта ибо такие с Блоком, а не я — через <пропуск одного слова> пять минут моего уединенного торжества — сдаюсь.

— Я ведь Блока, лично, не знала…

* * *

Ее рассказ о том, как Блок читал мои стихи.

— После каждого выступления он получал, тут же на вечере, груды писем — женских, конечно. И я всегда их ему читала, сама вскрывала, и он не сопротивлялся. (Я ведь очень ревнивая! всех к нему ревновала!) Только смотрел с улыбкой. Так было и в этот вечер. — «Ну, с какого же начнем?» Он: Возьмем любое. И подает мне — как раз Ваше — в простом синем конверте. Вскрываю и начинаю читать, но у Вас ведь такой особенный почерк, сначала как будто легко, а потом… Да еще и стихи, я не ждала… И он очень серьезно, беря у меня из рук листы:

— Нет, это я должен читать сам.

Прочел молча — читал долго — и потом такая до-олгая улыбка.

Он ведь очень редко улыбался, за последнее время — никогда.

* * *

Два слова о H. A. К.

Показывала мне его письма — чудесным сильным старинным почерком — времен деда (Тургенева) а м. б. еще и Пушкина, показывала мне подарки сыну — розу и крест, Арлекина, иконку, показывала мне сына: Сашу с его глазами, его веками, его лбом, его губами (единственными). — Похож? похож? — показывала мне себя с сыном — портрет — где художник, нечаянно и нарочно, несколько устаршив ребенка, дал совсем Блока, — я сейчас с ранней обедни: сороковой день:

— Помяни за раннею обедней

Мила друга, светлая жена —

с декабря 1921 г. по 29-ое р<усского> апреля 1922 г. (день отъезда) растравляла меня невозможной назад-мечтой: себя — матерью этого сына, обожествляемого мною до его рождения (Вера Зайцева [74]: — «H. A. К. ждет ребенка от Блока и страшно боится, захочет ли он ходить с ней с таким животом», — стихи к Блоку читала с ним в себе!) преклоняла меня перед этим ребенком как пастухов перед Вифлеемским — всё это было, я — любила и ее и сына, было Благовещенье и Рождество — я ведь непорочного зачатия не требую, всякое зачатие непорочно, ибо кровь рождения смывает всё — а Блок был ангел: я ведь крыльев не требую —

В 1922 г., в мае, в Берлине, за столиком Prager-Diele [75], я — Альконосту [76], — только что приехавшему:

— Как блоковский сын?

— У Блока не было сына.

— Как не было, когда… Ну, сын H. A. Коган?

— Кажется, здоров. Но он никогда не был сыном Блока. У Блока вообще не могло быть детей. Да и романа никакого с ней не было.

— Позвольте, а сходство?..

— Сходство, действительно, есть. Его видела (женское имя, каж<ется> поэтесса, секретарша какого-то петербургского Союза писателей или поэтов, — м. б., Гуревич) и говорит, что действительно — таинственно — похож.

— Но, милый, я этого ребенка видела: все блоковские черты. Сличите с детской фотографией! И письма видела…

— H. A. ведь — фантазерка, авантюристка, очень милая женщина, но мы все ее давно и отлично знаем и, уверяю Вас, никто, кроме Вас, этой легенде не верит. — Смеются. —