Иван Арсентьев - Короткая ночь долгой войны

Момент уловил точно и кабину оставил своевременно, а дальше бедняге не повезло: могучая сила инерции пронесла его дальше, чем нужно, и трахнула головой о дубовый пень, но старый пень устоял...

О таких людях быстро забывают, то же было бы и с инструктором, если б на следующий день не прилетел транспортный самолет специально за его останками.

Летчики удивились, что, дескать, за шишка такая? Бугорки могил над нашими убитыми соратниками рассеяны по неведомым дальним далям, а этого в какой пантеон?

- Может, решили похоронить на территории училища, где он служил, что здесь непонятного?.. - пояснил предположительно Журавлев.

..."Дух Сталинграда" провоевал до конца, сопровождая нас, штурмовиков, на самые опасные цели, или шарил по вражеским тылам в не менее опасном амплуа разведчика, однако до победы не получил больше ни единой награды, ни очередного звания, ни даже благодарности. А полк, с которым он связал судьбу, менее чем за год стал "Волковысским" и ордена Суворова III степени. Конечно, его грыз червь обиды, но он по-прежнему оставался настоящим комиссаром, человеком мысли и действия, а не слепого послушания.

Служил под началом Журавлева хороший истребитель, командир звена по имени Виктор. Мы с ним не дружили, просто знали друг друга. Меня он прикрывал редко, однако голос его в эфире слышал почти каждый день. Лишь когда мы перелетели в Польшу, Виктор куда-то исчез, перестал возникать в воздухе. Конечно, это ничего не значило: могли послать за самолетом, за пополнением, мог заболеть. Меня удивило другое: напарник Виктора, опытный, знающий дело, начал летать с замполитом. Что за новости? Обычно Журавлев натаскивает молодых, а этот сам может учить других. Не иначе как проштрафился, раз попал под опеку. Встретились как-то с ним на совместном разборе полетов.

- Виктор? Фю-ю-ю! - присвистнул ведомый. - Он по Сибири в отпуске гуляет.

- Не морочь голову, - отмахнулся я. - В отпуске! С каких это пор на фронте стали отпуска давать?

- А вот дают. Ежели приложит руку комиссар.

Непонятно. У Журавлева, кажется, любимчиков нет, так почему такое неслыханное исключение для Виктора? Меня заело. Не имея других источников   информации, я обратился непосредственно к Журавлеву.

Отзывчивость, доброта - едва ли не главные качества настоящего политработника.   Уловить   тонкие   изменения   в настроении подчиненных, по незначительным штрихам в поведении определить духовное состояние каждого воина и, обобщив, создать верное представление о морально-политическом климате в коллективе дано не каждому. В кутерьме войны, в боях, полетах нет времени заниматься психологическими исследованиями, а надо. Но это под силу только тому, кто обладает особо острым зрением, душевным чутьем - важнейшими составными великого искусства человекознания.

Первое, что бросилось в глаза - это странности поведения Виктора в   воздухе, над целью. Он не просто лихачествует, он сознательно лезет черту на рога. Куда девалось у человека разумное чувство самосохранения? Кидается на противника очертя голову, будто, кроме него, никто не воюет. Похоже, не его смерть ищет, а он ее. Со стороны - фаталист, и только. Журавлев стал присматривать за ним на земле, оказалось и того хуже; то бродит одиноко сам не свой, отвечает тупо "да", "нет", отчуждается, словно товарищи ему в тягость, то сидит истуканом, уронив руки на колени, отягченный глыбами каких-то дум.

Товарищи спрашивали его, что случилось, какая забота гложет сердце, но он угрюмо отмахивался, молчал. Журавлеву были известны случаи, когда на людей находила "полоса" и человек без видимой причины становился летающим трупом". Не выявишь причину, не придешь на помощь вовремя - и человек очень скоро превращается в труп нелетающий... Вступать в контакт с подобными замкнувшимися людьми ох как трудно. Но Виктор - коммунист, и это, считал Журавлев, должно облегчить беседу с ним.

Какие слова нашел он, чтоб "расколоть" Виктора, не знаю. Сам он тоже не помнит. Помнит лишь, что разговор был коротким. Колеблясь и стесняясь, Виктор отдал ему полученное недавно письмо.

- Читайте мою беду, мой позор...

Письмо пришло из поселка, где жили эвакуированные родные Виктора, но писал чужой человек, соседская девчонка. Под чью-то диктовку она обстоятельно   рассказывала, что жена Виктора Серафима месяц тому назад оставила пятилетнюю дочь Люську бабушке, матери Виктора, и убыла со своим новым мужем в неизвестном направлении. Бабушка так переживала, что совсем было умерла, и вот уже три недели не встает, поэтому соседи передают Люську друг другу, чтоб она не померла от голода: тетя Сима увезла с собой денежный аттестат. Хотя бабушка и запретила писать дяде Вите на фронт о том, что случилось, но соседи просят его забрать поскорее Люську, а если он не хочет, то сообщить, и тогда они сдадут ребенка в детский дом.

А в конце письма приписка:

"Товарищи командиры дяди Вити, если это письмо не застанет его в живых, все равно напишите нам, чтоб мы знали. Авось кто-нибудь удочерит Люську". Веселенькое письмецо... Даже в бреду не выдумать такое. Но,   к   сожалению, не   только   в мирные дни - и во время войны попадались "боевые подруги" такого сорта...

Все это свалилось на Виктора, как серия бомб с чистого неба. Плакаться начальству в жилетку, писать рапорты, просить отпуск - не в его   характере.   Это какую ж совесть надо иметь! Товарищей будут каждый день убивать, а он - устраивать   свои   семейные дела за горами за морями? Духу не хватило, и стыдно было признаться, что доблестный летчик брошен женой, стал рогачом. История выглядела настолько дикой и маловероятной, что любой в полку мог подумать: письмо организовано специально, чтобы помочь ему смыться в тыл.

Виктор выхода не видел и, мучаясь, довел себя до крайности. Лишь в яростных схватках с врагом находил облегчение, и то минутное.

Познакомившись с письмом, Журавлев в тот же день поговорил с командиром полка. Тот искренне посочувствовал летчику, но выхода не видел.

- Выход один: отпустить его хотя бы на неделю. Устроит семейные дела, вернется в другом настроении, еще активнее воевать станет.

- Перекрестись, комиссар! - воскликнул командир. - Какой отпуск?

- Давай сделаем так, - заговорил Журавлев миролюбиво. - Приложим наши   соображения к его рапорту, и я сам повезу в дивизию. Надо же думать и о будущем!

Разве мало погибло наших детишек на фронтовых дорогах? Как же можно допускать, чтобы   дети наших солдат умирали в тылу, когда до конца войны остаются считанные дни?

- Александр Матвеевич, подумай сам, у нас и так летного состава раз-два   - и обчелся, а мы будем ходатайствовать об отпуске ведущего. Кто воевать будет?