Иван Арсентьев - Короткая ночь долгой войны

- Бомбы и все стволы - по основной цели!

С трехсот метров жирно перекрещенный на карте двор смотрелся отлично. Среди машин метались люди, огонь истребителей решетил, крошил черепичные крыши строений, красно-кирпичные стены курились багровыми дымками.

Журавлев сбросил бомбы, скользнул влево, тут же вправо, поставил самолет на крыло, посмотрел на землю. Во дворе рвались бомбы ведомых, пыль и дым накрыли цель. Лишь теперь зенитчики поняли, что произошло, дали раздирающий небо залп. Самолет комиссара содрогнулся, как от крепкого удара колуна, острый шип впился в ногу ведущего. "Ах, сволочи! Опять, как в первый день войны... И в то же место", - мелькнуло досадливо в голове. Тело вмиг охватило жаром, а из пробоины в фюзеляже прошлась по лицу острая ледяная струя. Напрягаясь, он приказал себе: "Не вздумай потерять сознание - земля рядом!" Внезапно впереди возник горящий самолет. Вращаясь в бешеном штопоре, пронесся мимо. Журавлев успел заметить: это его молодой ведомый. Крик вырвался из груди майора, в нем и боль, и жалость, и протест. До этого он не потерял ни одного напарника, ни одного доверенного его прикрытию штурмовика.

А до победы оставались считанные дни.

Может быть, к этому рассказу по принятым стандартам надлежит пристегнуть велеречивую информацию-концовку. Я этого делать не стану. Мы, друзья-ветераны, глубоко уважаем вашего комиссара и не позволим обижать его бодрячески-дешевыми комплиментами, дескать, "он и поныне бодр, полон сил... активно участвует в общественной жизни... проводит большую воспитательную работу с трудными подростками передает свой боевой опыт..." и т. д.

Ничем подобным он не занимается, ибо "не до жиру, быть бы живу...". И мы рады, что среди нас живет этот человек нелегкой судьбы, коммунист с более чем полустолетним стажем, отважный комиссар, бесстрашный воздушный боец.

РЫБАЧКА СОНЬКА

Крепко застряли мы на Тамани, почти полгода торчим в хуторе Трактовом, даже кладбище за околицей образовалось мало-помалу. А сколько боеприпасов израсходовали, горючего сожгли! А сколько хлеба да консервов слопали, сколько чаев выдули - страх! Длинная овраговина возле аэродрома засыпана порожними банками, склянками, коробками, они служат мне неподвижными мишенями. Расставлю ярусами и бахаю по ним из пистолетов. Пока валялся зиму в госпитале, «потерял форму», приходится восстанавливать. В левой руке - маузер, в правой ТТ, у ног - цинковая коробка с тысчонкой патронов. Нога еще побаливает, сижу на ящике. Надоест палить сидя, встаю или ложусь на живот и продолжаю упражняться.

Нынче пятое апреля, теплынь. На аэродроме тихо, летает лишь «спарка» - тренировочный «уил», да разведчики поднимаются изредка, шарят чего-то по западу Керченского полуострова. Чувствуется, впрочем, не только чувствуется - определенно известно, что со дня на день начнется в Крыму генеральное наступление. Полетные карты расчерчены маршрутами до южного берега, укрепленный район Севастополя сфотографирован сто раз, и изучен до крупицы, все ждут команду на штурмовку вражеских позиций, и только я продолжаю набивать руку в стрельбе из личного оружия.

Мое возвращение в часть - я это ощущаю - не привело в восторг полкового командира, и его можно поняты зачем нужен боевой части балласт? Здесь не дом инвалидов, не санаторий для долечивания раненых, а я именно из таких: в руке - костыль, ноги в бинтах, палец отгорел - карикатура, а не летчик.

- Чем будешь жать на гашетки? - смотрит на меня командир взыскательно и качает головой.

- Мне все равно - правой или левой нажимать.

- Вначале на земле понажимай... Проверю лично. Не получится - отправлю в отдел кадров армии. Кстати, собаки здесь давно передохли, так что дубина твоя...

Оставлять клюшку в сохранности - плохая примета. Я ее сжег в тот же день, вот со стрельбой швах: правая рука быстро устает, дрожит, в левой - пистолет с непривычки валится набок. Два дня мучился, только вчера добился сдвига, а сегодня уже с обеих рук попадаю неплохо.

Командир Хашин пунктуален, свои приказы не забывает. В десять утра посыльный приносит в овраг фанерный лист с мишенью, устанавливает, меряет шагами дистанцию. Появляются командир с начальником ВВС - воздушно-стрелковой службы полка, - командуют мне:

- Марш на огневой рубеж! Одна обойма.

- С какого положения? - спрашиваю.

- Хоть вверх ногами...

Стреляю, перебрасывая пистолет попеременно с левой руки в правую (мне это кажется эффектным), выпускаю все патроны.

- Гм... Жонглеер... - хмыкает командир и велит посыльному принести мишень, считает пробоины. Я - тоже хмыкаю, но про себя: очки набраны. - Ставь чистую мишень,-приказывает командир солдату и вынимает из своей кобуры хромированный «вальтер». Стреляет навскидку в быстром темпе, выпускает обойму и кивает: «считайте!» Но как сочтешь попадания, ежели черный кружок «яблочка» превращен в труху?

- Понятно? - бросает командир свысока. Он чрезвычайно гордится собственной меткостью - эта его слабость известна нам. «Мне бы твой пистолет, может быть, и я...» - едва сдерживаюсь, чтоб не брякнуть. У командира настроение приподнято, самый раз попросить, чтоб приказал провезти меня на «спарке», авось успею войти в строй до начала наступления.

Идем в сторону штаба, я, как положено, отстаю на шаг от начальства и стараюсь не хромать. Второй спутник Хашина козыряет и сворачивает на стоянку по своим делам. Пользуясь случаем, излагаю свою просьбу. Хашин молчит. Проняло или не проняло его? Беру тоном выше, как пишут в газетах:

- Товарищ командир, у меня особые счеты с фашистами. Память о погибших друзьях как пепел Клааса стучит...

Хашин морщится, меряет меня ироническим взглядом. Вдруг останавливается, говорит как-то скучновато то ли устало:

- Куда тебя черти тянут? Ты ж только выкарабкался с того света! Оклемайся прежде, прийди в себя, на твою долю фашистов хватит. Вот освободим Крым отправлю тебя на месячишко в дом отдыха поднаберешься сил, а тогда...

«Ишь ты! Значит, кто-то штурмовать севастопольские укрепления, а я - в дом отдыха! Лихо! В таком случае придется подзанять у кого-то совести, чтобы позволила мне... Нет уж!» Говорю:

- Прошу разрешения обратиться с рапортом к командиру дивизии о переводе меня в другой полк, где я буду использован для боевой работы.

- Чего-чего?

Хашин слышал меня отлично, поэтому от повторения воздерживаюсь. Вдруг он вскидывает пилотку на затылок, топает ногой.

- Марш к начальнику штаба! Доложите, что я назначил вас бессменным дежурным по КП. До конца войны! Все!

- Есть доложить! - щелкаю каблуками и вижу краем глаза посыльного. Тот бежит к нам, запыхался, кричит на ходу: