Юрий Герт - Эллины и иудеи

И снова — Рига, Юрмала, певучие имена — Майори, Дзинтари, Булдури... Сосновым, пронизанным солнцем парком, кое-где поросшим кустами малины, мы бредем в сторону Булдури. Здесь почти безлюдно. И — поблизости от шоссе — полная иллюзия тишины и покоя. Маленькое кафе — "Кафейница" — притаилась в лесу, поджидая нас где-то на половине дороги. После высокого синего неба, после золотисторозовых стволов сосен, по которых словно пульсирует живая горячая кровь, после колючих кустов малины, дразнящих укрытыми в зеленой листве пурпурными ягодками, отчего-то приятно окунуться в темное, пещерное чрево "кафейницы"... Впрочем, здесь не так уж темно, сквозь прозрачную дымку занавесок пробивается достаточно света, чтобы увидеть, как лоснится, отливает серебром черный лак, покрывающий массивную деревянную стойку и грубо сколоченные столики, окруженные взамен стульев и табуреток толстыми пнями, которые будто бы только что спилили и прикатили из лесу... Чашечка кофе (впрочем, оно теперь здесь бывает не всегда) с булочкой, источающей аромат ванили и корицы, разноцветные фонарики под черными балками потолка, — все это, как и парк, расположенный вокруг, создает иллюзию тишины, отрешенности, отсюда не хочется уходить...

Мы возвращаемся по берегу моря. На пляже нет обычной для юга толчеи, месива красных, обгоревших на солнце тел, из-за чего пляж походит на мангал шашлычника, где расположились шампуры с ломтиками фыркающей, стреляющей жиром баранины... Места хватает всем — и счастливым семействам с косолапо ступающими малышами (когда-то я думал, что Сашка потопчется босыми ножками по этому песочку), и королевам красоты, съехавшимся со всех концов Союза и простодушно уверенным, что чем меньше скрытых от глаз участков тела, тем больше соблазна; и любителям покидать мяч; и старичкам в белых панамах, — стоя, чтобы не застудить простату и не пробудить геморрой, часами смотрят они водянисто-голубыми глазами в молочно-голубое море, в пустынную, без единого корабля даль залива, смотрят — будто чего-то ждут...

Мы возвращаемся, порядком уставшие, умиротворенные. По крайней мере — внешне. Поскольку нет-нет да и явится, откуда не возьмись, посреди эдакого блаженства, мерцающих на солнце красок, тугих ударов мяча и беспечных голосов, — явится вдруг черный-пречерный ворон и выкаркнет на весь пляж свое "Невермор-р-р!.." Кто его видит, кто слышит, кроме нас с женой?.. Вот деревянная лесенка, ведущая наверх, к Дому творчества, — поблизости от нее, справа. Маринка, бывало, загорала на песке... Играла в камушки... Мы поднимаемся по низким ступенькам, оглядываемся еще раз на берег — и вспоминаем, что купаться Маринка любила здесь, напротив лесенки — тут глубже мелкое дно, ближе раздевалка...

"Невермор-р!.." — ворон щелкает металическим клювом. "Невермор-р!.."

...Между тем жизнь у ребят понемногу налаживается... Мише пришло приглашение из Остина, штат Техас: там университет на пятьдесят тысяч студентов и в нем — лаборатория, которой руководит Вард, крупнейшая величина в науке, в области электрохимии... Сюда, в Дубулты, почта принесла письмо уже из Техаса. Нет, золотые яблоки в Америке не падают с неба, но Миша начал работать, уходит рано, возвращается в половине восьмого, все новое, непривычное — оборудование, взаимоотношения, люди, язык, но он доволен. И Марина чувствует себя вполне уверенно, И Сашка прислал письмо — просит книг "про пиратов и как построился мир..." Так откуда, с чего бы — ворон?.. Я объясняю жене, что все к лучшему, а как же? Сашеньке сделали операцию — разве это не главное? И вот — Миша начал работать... В Америке у него уже напечатано несколько специальных статей, ему предложена работа в престижной лаборатории, у него превосходная голова... И ему не придется постоянно иметь в виду свой "пятый пункт" и уступать дорогу тем, у кого этот "пункт" благонадежней, и зависеть от десятка других причин, каждая из которых перевесит любые знания, любой талант... И Мариша со временем сдаст свои медицинские экзамены, подтвердит врачебный диплом... Так или нет?.. Я очень, на удивление убедителен, хотя иногда, глядя на согласно кивающую жену, чувствую себя Панглосом; да, все к лучшему и только к лучшему в этом лучшем из миров...

В доме творчества много симпатичных нам, все с полуслова понимающих людей. Будь то известный поэт, чьи строки, натянутые, как тетива, звенят во мне, начиная с шестидесятых годов, или автор только что изданной книги о Михоэлсе, собиравший материалы для нее всю жизнь, или прежде знакомая нам только по статьям в "левой" периодике критик, неустрашимостью и какой-то внутренней озаренностью напоминающая Жанну д'Арк, но не французскую, а русскую, с отчаянными, дерзкими глазами и задорно вздернутым носом, — Жанну д'Арк времен перестройки... С нами за столом сидят молодые киевляне, к нам приезжают повидаться наши друзья из Йошкар-Олы, отдыхающие на взморье, мы встречаемся со знакомыми рижанами (среди них — мой товарищ по детским играм, ныне моряк, четверть века бороздящий моря и океаны на своем танкере-газовозе; и молодой ученый-биолог; и писательница, за принадлежность к коммунистической партии сидевшая при Ульманисе в тюрьме, потом всю войну оттрубившая в дивизионной газете, а недавно, после мучительных раздумий, подавшая заявление о выходе из нынешней компартии...). Вначале каждый говорит о своем, но спустя пять минут возникает и продолжается один и тот же бесконечный, будоражащий всех, перетекающий из компании в компанию, из газеты в газету, из журнала в журнал разговор — об Ираке и Кувейте, о пустых магазинных полках, о свободном рынке, о Ельцине, и Горбачеве, о партократах и мафии, о суверенитете и Союзе, о надвигающемся хаосе, об альтернативе гражданской войне — "сильной руке"... Мы больше слушаем, чем говорим, нам хочется, после нашей провинции, нашего "прекрасного (?) далека" услышать что-нибудь обнадеживающее, мы все еще надеемся на некие мудрые прозрения, светлые горизонты... Единственный вопрос, который задаю я всем подряд: почему демократы там, в Москве, в Ленинграде, не объединяются для противостояния фашизму? Ведь основное сейчас именно это: фашизм или демократия? Но если фашисты выступают сплоченным блоком, то демократы погрязли в дискуссиях, в амбициях, в спорах между собой... Почему же?.. Но никто не отвечает на мой вопрос. И от каждой встречи, от каждого разговора становится мрачнее на душе. Единственная отрада — что ты не один, вся страна — рядом, ты слышишь ее дыхание - тяжелое, прерывистое, больное — как у Сашки... Да, да, мальчик наш — спасен, но только сколько их, таких малышей, нуждающихся в помощи? Сколько их — обреченных, полуобреченных?.. А вся страна, больная, изнемогающая — ее надо лечить, лечить... Вот эта общая, соединяющая всех боль — не в ней ли залог исцеления и — после долгой ночи — рассвета?..