Юрий Герт - Эллины и иудеи

С нами была наша дочка, наша Мариша — четырнадцать лет, черные, с каштановым отливом, волосы, серые глаза, веселые ямочки, порхающие по яблочно-круглым щекам и нежному подбородку... После архива, где я просиживал дни, а мог бы — и ночи, мы ходили... Нет, не ходили — путешествовали по Вильнюсу, именно так — любая наша прогулка выглядела увлекательным путешествием— с неожиданными приключениями, открытиями, с непременными посещениями кафе, где вымуштрованные официанты, подавая какое-нибудь завораживающее взор пирожное, сгибались непринужденной профессиональной дугой и называли Маришу "пани", отчего детская шейка ее пунцовела и глаза растерянно перебегали — с пирожного на мать, с матери на меня... Потом, когда официант отходил, она сдержанно прыскала, а порой, не в силах сдержаться, закатывалась — и хохотала до неприличия громко, но те, кто вокруг, будь то несколько чопорные литовцы или люди случайные, вроде нас, все ей прощали — за щечки, за ямочки, за беспечно-счастливые, на все кафе звеневшие колокольчики ее смеха...

И вот — она в Америке, а мы бродим по Вильнюсу — нашему Вильнюсу, тому самому Вильнюсу... Мы отыскали даже столовую на углу, напротив Старого рынка, поблизости от гостиницы Тинтарис", где когда-то жили, — в этой столовой задешево можно было съесть щедрую порцию "ципелинов" — блюдо из мяса и картошки, запить чаем с булочкой... Правда, теперь "ципелинов" в меню не значилось, но столовая, маленькая, с нарочито грубо сколоченными столиками, за которыми едят стоя, кормила по-прежнему сытно, руки буфетчиц расторопно и щедро нагружали тарелки, в углу громоздились чисто вымытые, насухо протертые подносы...

Но Вильнюс, разумеется, был не тот. Соборы, башня Гедиминаса, уютные университетские дворики... Все это мы обошли, постояли в любимом нашем соборе святой Анны, где Христос (если окажитесь там — присмотритесь!) так и плывет, так и парит под куполом, невесомым, не плоть и не камень, а если такое чудо может случиться, может существовать на земле нашей, где столько страданий, горестей, кровавых слез, то - значит, возможны и другие, самые невероятные чудеса, и среди них — надежда, ведь так?.. Она ведь — надежда — не плоть и не камень, и может плыть, парить в вышине, когда здесь, между нами, ей нет уже места..

На досчатых щитах, ограждающих реставрируемые здания, на заборах мы видели крупно, кистью выведенные суриком надписи: "Ред ами - гоу хоум!", "Рашен оккупанты - гоу хоум!". Однажды рядом с этими словами нам попались на глаза две молниеобразные стрелы (знак войск СС) и слово "юде": местные полиглоты почему-то предпочли тут немецкий. В Еврейском культурном центре, куда мы заехали познакомиться с Григорием Кановичем (он любезно откликнулся на нашу просьбу), в небольшом холле, среди различных объявлений, рекламных плакатов, извещений висело отпечатанное на машинке

ЗАЯВЛЕНИЕ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА ЛИТОВСКОЙ РЕСПУБЛИКИ О ГЕНОЦИДЕ ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА В ЛИТВЕ В ГОДЫ ГИТЛЕРОВСКОЙ ОККУПАЦИИ

Верховный Совет Литовской Республики от имени литовского народа заявляет, что он безоговорочно осуждает проводившийся в годы гитлеровской оккупации в Литве геноцид еврейского народа и с горечью отмечает, что среди палачей, служивших оккупантам, были и граждане Литвы. Нет и не может быть никакого оправдания преступлениям, совершенным против еврейского народа в Лчтве и за ее пределами, а также сроков давности для их уголовного преследования. Верховный Совет Литовской Республики предлагает всем органам государственной власти и управления, общественным организациям и гражданам создавать для евреев Литвы, как и для других национальных сообществ, самые благоприятные условия для восстановления и развития культуры, образования, науки и других институтов. Правительство Литвы позаботится об увековечении памяти жертв геноцида еврейского народа. Литовская республика будет проявлять нетерпимость к любым проявлениям антисемитизма.

Я переписал текст "Заявления" в блокнот. А в разговоре с Кановичем услышал:

— Причины еврейской эмиграции?.. Их много. В Литве и Верховный Совет, и правительство делают, что могут... Но сейчас в Вильнюсе девять тысяч евреев, из них три тысячи уедут в этом году.

Хмурое с утра небо то голубело, то затягивалось тучами, то брызгало дождем, то расцветало радугой. За те часы, которые оставались у нас до поезда на Ригу, мы увидели, прогуливаясь по улицам, несколько памятников, обезображенных потеками краски (говорят, ее заливают в бутылки, как заливали когда-то противотанковую горючую смесь); и побывали на мессе в Кафедральном соборе; и даже подписали, поддавшись просьбам, какую-то экологическую петицию... По пути к вокзалу нам повстречалась небольшая демонстрация, главным образом из детей и женщин, с транспарантом: на красном поле — черные силуэты танков; близилась годовщина присоединения Прибалтики к СССР... И как нарочно (хотя вполне может быть, что и нарочно...) минут через пять за нашими спинами послышался гулкий, мечущийся между каменных стен грохот: по центральному проспекту Гедиминаса — еще недавно — Ленина — промчалось несколько танков, точнее — легких танкеток, но шума и громыхания от них было достаточно...

— Правильно! — произнес в пространстве стоящий рядом с нами толстый, неопрятного вида человек в расстегнутой до пупа рубашке. — А то делают, что хотят... Надо проучить! Надо!.. — Дышал он прерывисто, горячо, и от него так пахло пивом, что, казалось, пивом потело все его громоздкое тело.

...Последнее, что мне запомнилось в Вильнюсе, — это группы людей, собирающихся в предвечерних сумерках — у памятника Ленину — то ли дружинники, то ли милиция — на ночное дежурство. И в том же сквере, в каких-нибудь ста метрах от гранитного монумента — плита, положенная на месте, где казнили Зигмунта Сераковского.

...В утро казни торговая площадь от края до края была полна народа, который понятно же, безмолвствовал. Зато трещали барабаны, палач в последний раз подергал, проверил на крепость веревку... Лейб-гвардейцы, окружавшие эшафот, взяли на плечо. В десять минут все было кончено. Генерал Муравьев, кумир тогдашних патриотов, оберегая целостность Российской империи, обходился без танков.

И снова — Рига, Юрмала, певучие имена — Майори, Дзинтари, Булдури... Сосновым, пронизанным солнцем парком, кое-где поросшим кустами малины, мы бредем в сторону Булдури. Здесь почти безлюдно. И — поблизости от шоссе — полная иллюзия тишины и покоя. Маленькое кафе — "Кафейница" — притаилась в лесу, поджидая нас где-то на половине дороги. После высокого синего неба, после золотисторозовых стволов сосен, по которых словно пульсирует живая горячая кровь, после колючих кустов малины, дразнящих укрытыми в зеленой листве пурпурными ягодками, отчего-то приятно окунуться в темное, пещерное чрево "кафейницы"... Впрочем, здесь не так уж темно, сквозь прозрачную дымку занавесок пробивается достаточно света, чтобы увидеть, как лоснится, отливает серебром черный лак, покрывающий массивную деревянную стойку и грубо сколоченные столики, окруженные взамен стульев и табуреток толстыми пнями, которые будто бы только что спилили и прикатили из лесу... Чашечка кофе (впрочем, оно теперь здесь бывает не всегда) с булочкой, источающей аромат ванили и корицы, разноцветные фонарики под черными балками потолка, — все это, как и парк, расположенный вокруг, создает иллюзию тишины, отрешенности, отсюда не хочется уходить...