Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова. Описанные самим им для своих потомков

Какой ужас меня тогда поразил, того изобразить я не в состоянии; довольно я оцепенел и не вспомнил сам себя, а особливо увидя князя с превеликим воплем с кровати вскочившего и не меньше моего испугавшегося. Дробь, отскочив от стены, прыгала тогда по полу и я не понимал, как всё это сделалось, ибо знал, что ружье было не заряжено. Долго не могли мы промолвить ни единого слова, наконец князь мой захохотал во все горло и сказал: "Тьфу какой! застрелил было меня чистехонько". Тогда опамятовался я и обрадовался несказанно, что вреда ему никакого не сделалось. Дроби некоторая часть в него хотя и попала, но по счастию не трафила ни одна дробинка в лицо и руки, а только в тулуп, и потому оный не прошибла: большая же часть пролетела на вершок выше его и попала в стену. Радуясь неведомо как, что избавился от такого нечаянного несчастия и беды, не верил долго я его уверениям, что он не ранен, а наконец благодарили мы оба Бога и дивились нечаянности сего случая. Он сказывал мне, что он ружье без меня зарядил, а я не понимал, как мог он так скоро успеть, ибо отсутствие мое и двух минут не продолжалось; одним словом, мы оба были виноваты. Я — тем, что не посмотрел на полку, он — тем, что мне не сказал; а с другой стороны оба и правы: я — тем, что верно знал что ружье не заряжено, и потому не имел причины ничего опасаться, а он тем, — что мне сказать не имел времени, ибо все сие окончилось меньше, нежели в одну минуту. К тому ж, хотя и видел он, что я ружье держу прямо на него дулом, и около замка шишляю, но ему думалось, что я оправляю кремень или полку; со всем тем, беда была от меня очень недалече, и сам Бог похотел меня от нее помиловать и избавить, ибо надобно знать, что расстояние между мною и князем было только чрез горницу и очень недалече. Итак, если б ружье было на палец ниже наклонено, то бы попало ему всем зарядом прямо в лицо и совсем бы его изуродовало или бы еще до смерти убило, в которых случаях весьма изрядно б заплатил я ему за его обо мне во время болезни моей дружеское попечение. С того времени полно мне стрелять по воронам, я оставил сию охоту другим, и приключение сие не могло долго у меня из головы выттить, хотя и кончилось единым смехом.

Вскоре после того отшутил и он мне сию шутку, но только не таким, а смешным образом, и напугал меня насмерть. Я уже выше упоминал, что он охотник был до излишней рюмки водки, однако сие с ним не всегда равно было, по пристрастие сие действовало иногда более, а иногда менее. Одним словом, он пивал более запоем, и когда случится сие, то уже несколько дней сряду бывал он мне худым и скучным компаньоном. Таковое несчастье случилось со мною несколько дней после упомянутого происшествия. Принесло к нам, несколько человек гостей из стоящих ближе прочих к нам знакомых офицеров, и как в полках за лучшее препровождение времени считается брать почаще и носить кругом рюмки, то были они князю моему добрые товарищи. Одним словом, в оба те дни, которые они у нас пробыли, не помнили они, дни ли были или ночи, и гуляли так хорошо, как лучше требовать не можно. Наконец, к великому удовольствию моему, уехали они, однако скука моя чрез то не окончилась. Князь был тем еще недоволен, но получив повод продолжал и без них один потятивать, и сие продолжалось до того, покуда показались ему в глазах мальчики. Тогда поверил я тому, что человек действительно до сей крайности допиться может. Но сие удостоверение стоило мне дорого, потому что я насмерть перетрусился и перепугался. На третий или на четвертый день случилось мне войтить в его горницу, где он один пьяный расхаживал. Но каково было мое удивление, как он вдруг тогда закричал: "Вон они! вон они!" и того момента вскоча со стула, на который было присел, бросился в угол к печи. Остановил я его, и с удивлением спрашивал, что это такое и кого он видит? Но он, не ответствуя мне, рвался только у меня из рук и указывая рукою за печь, кричал беспрестанно: "Вон они!.. эк их сколько!.. вот ужо я вас!.. Чего вам хочется!..". Тогда оцепенел я сие услышав и, будучи с ним один, не звал, что начать и делать. Мужичина был он хотя тонкий, но превеликий и сильный, и будучи притом несколько кос, имел и в добрую пору лицо не весьма приятное, а тогда, сделавшись от пьянства совсем развращенным, казался еще гораздо страшнейшим. Не трудно мне было заключить, что он выпился с ума и что ему кажутся в глазах мальчики и черти, о коих я слыхал прежде, да и от самого его, что сие с ним уже не впервые, а случалось и прежде. Но как бы то ни было, но на меня напал тогда страх и чрезвычайная робость: я боялся и от него идтить и при нем остаться. Я силился его держать сколько мне можно было, но как, наконец, силы мои ослабели, и я не мог уже никак с ним сладить, он же беспрестанно рвался, кричал, говорил нелепую, указывал, грозил, скрежетал зубами, а притом глаза и весь взор его сделался дик и страшен, то начал я кричать и звать людей на вспоможение. Но сих, к несчастию, не случись тогда не одного во всем доме нашем — все они ушли убирать и поить лошадей, ибо сие было почти уже в сумерки. Но наконец прибежали они, и тогда оставив я все церемонии, велел его силою положить на постель и лежать принудеть. Он попротивился было несколько и начал барахтаться; однако, как силы его были в изнеможении, то не трудно было нам с ним сладить. Однако всю почти ночь принуждены мы были его караулить, и я всю ее не мог заснуть крепко ни на минуту, ибо мне то и казалось, что он опять вскочил и либо над собою, либо над нами что-нибудь худое сделает.

Но по счастию, не было от него никакого более беспорядка. Сон овладел вскоре после того всеми его чувствами, и он, заснув, проспал целые почти сутки, как убитый.

Между тем постарался я прибрать у него остальные все напитки и замкнул их за свой ключ. Князь, проспавшись, был в наижалостнейшем состоянии. Не евши и не спавши целые трои сутки, сделался он таким развращенным и столь ослабевшим, что я сам над ним сжалился, и дал ему несколько вина, чтоб опохмелился. Он признавался в своем беспорядке, досадовал сам на себя и на негодную свою привычку, и будучи притом добросовестнейший человек, приносил мне тысячу извинений, и просил, чтоб я впредь до такой крайности его не допускал, но отнимал бы и уносил от него все напитки, а буде бы стал он слишком барабошить, то без дальних околичностей велел бы его связать и положить насильно спать, уверяя, что он за то не только не будет сердиться, но станет благодарить сам. Однако я могу сказать, что нам не доходила до того никогда надобность. Он сам был с того времени гораздо воздержнее и осторожнее, и я в таком состоянии никогда уже более его не видал.

Сим кончу я сие письмо, сказав, что я, напоминая сие, благодарю и поныне небеса, что они в жизнь мою сохранили меня от сего порока. Между тем уверив вас в моей дружбе, остаюсь и проч.