Иван Арсентьев - Короткая ночь долгой войны

Возможно, другие могли так воевать, но Журавлев... У него свои счеты с фашистами. Еще острее, чем прежде, стало   беспокоить   его   нетерпенье   охотника, жаждущего открытой схватки. Он опять был полон жизни и чувствовал воскресшие в теле силы, но врачи... Эх!

Однажды он сказал комэску:

- Вот вы что ни день утюжите воздух вокруг Казбека, а я только и видел горушку, что на папиросной коробке...

Комэск, то ли по наивности, то ли снисходя к невезению летчика-комиссара, покачал сочувственно головой!

- Ладно, дам подержаться за ручку. Так и быть, отведи душу.

Конечно, не красоты белогривого Казбека прельщали Журавлева. Его руки, прикасавшиеся к рулям управления, охватывал трепет, а мысли были направлены неизменно в небо.

Забравшись в кабину тренировочного истребителя УТИ-4 и пристегнувшись ремнями, он ощутил радость человека, вернувшегося наконец в родной дом.   Комэска, сидевший   в задней кабине, после взлета отдал управление Журавлеву, а тот, истосковавшись по воздуху, выложил все, чем обладал.

На земле доброжелательность комэска точно ветром   смахнуло.   Покосился   на комиссара с хмурой подозрительностью, протянул ехидно:

- По-моему, с совестью у вас не того... А еще коммунист!

- Вы давайте себе отчет в своих словах, - покраснел от неожиданности Жу­равлев.

- Я-то даю, а вот как прикажете понимать ваше поведение? Летаете, как бог, а ошиваетесь в тылу, точно тупой недоученный курсант, придуриваетесь на земле.

- Послушайте, вы меня оскорбляете. Ведь меня зарезала медицина! Как летчика, как истребителя, понимаете? Мне закрыта дверь в небо. Напрочь! Чем стыдить, лучше помогите восстановить утраченные навыки: воздушный бой, стрельбу, бомбометание. Черта с два вы тогда увидите меня в своей конторе!

Комэск не имел права допускать забракованного врачебной комиссией к   полетам, но, чувствуя перед ним вину, позволил с условием: о подпольных тренировках не распространяться.

В запасном авиаполку имелись истребители старых марок, в том числе И-16, с которого Журавлев начинал свою летную жизнь, "Мигов" или "яков" и в помине   не было, их на фронте в боевых полках не хватало. Но не это мучило комиссара. Даже натренированного до автоматизма летчика с такими документами, как у него, в боевой   полк   не   пошлют, значит, все старания насмарку. Ну, нет! Надо не проситься в действующую армию, как делают все, а просто удрать на фронт или   при­думать   такое,   чтоб самого выгнали из ЗАПа. Только - что? Запить? Не годится. Позорно. А если махнуть в самоволку? Гм... Тоже не находка. Махнешь   ненадолго - только выговор схлопочешь, надолго - трибуналом пахнет. И все же, как говорится, голь на выдумки шустра.

Вернувшись как-то с пилотажа в зоне, куда летал, разумеется, инкогнито, он на высоте двадцати метров сделал тройную "бочку". Всего-навсего!

Командира ЗАПа чуть удар не хватил.

- Эт-то... эт-то... хулиганство! - вскричал он, заикаясь. - Какой там сумасшедший так летает?

Комэску деваться некуда, пришлось объяснять.

Вообще-то   Журавлев   не любит вспоминать неприятности, возникшие в связи с его пилотажным трюком. Не любит вспоминать, но и не раскаивается в содеянном. Жалеет только комэска, тот действительно пострадал, получил дисциплинарное взыскание, а Журавлева изгнали из ЗАПа прямехонько под Сталинград. Поистине верно сказано: дальше фронта не пошлют... Там он и стал летающим комиссаром боевого истребительного авиаполка ЛаГГ-3.

За аэродромом на левом берегу Волги выли собаки, повернув морду на запад, откуда ветер доносил дух свежей крови: там смрадно полыхали пожары и тысячи тысяч людей кончали свою жизнь.

Летая над Сталинградом, Журавлев - насколько глаз хватало - видел дымящиеся развалины, пепелища. Но эти пепелища и развалины жили. Жили особо: они стреляли. Поэтому и приказано сегодня комиссару опустить на врагов рой листовок, чтоб наконец одумались, перестали убивать и умирать сами.

Разноцветные прокламации пришлось связывать стопками и укладывать с боков пилотского сиденья. Журавлев поеживался от близости ненадежно закрепленного груза: зажмут, не дай бог, "мессеры", хлебнешь лиха из-за этих пачек...

Но немецкие истребители будто вымерли, не подавали голосов и зенитки, и от их молчания Журавлеву было не по себе. Неужто на самом деле выдохлись окруженцы? Он спокойно пролетал туда-сюда, меняя курсы: агитпосевная близилась к концу, когда вдруг залп крупного калибра испещрил вокруг него небо дымной рябью. Самолет заболтало взрывными волнами.

"Вот это другое дело! - обрадовался комиссар. - Коли так, пожалуйста, поагитирую вас старым способом..." И, присмотревшись, откуда стреляют, спикировал на батарею. Две осколочные полусотки, подвешенное предусмотрительным оружейником, пришлись в самый раз. Испытанный способ пропаганды подействовал безотказно, батарею словно прихлопнули крышкой. И тут... Нет, комиссар не поверил сво­им   глазам.   Не  будь его руки заняты, он принялся бы протирать очки. Прямо на него лоб в лоб, пер немец. И какой! Трехмоторный брюхатый транспортник,   набитый   боеприпасами   или   другим   чем-то для окруженцев. Журавлева обдало жаром. "Попа-а-лся, голубчик..." Он бросил "ЛаГГ" в боевой разворот и в   момент   оказался   выше   фашиста. От того потянулась жиденькая струйка - трасса пулеметной очереди. "Пугает, хе-хе!.." Журавлев поймал цель   и   нажал   на   гашетки.   Если внутри   боеприпасы,   Ю-52   взорвется.   Но ожидаемого фейерверка не получилось. Тогда, приблизившись, он ударил по пилотской кабине и понял, что летчик   убит. Когда   пилот   погибает, руки его конвульсивно прижимаются к груди. А в руках - штурвал. "Юнкерс" резко взмыл, потерял скорость и свалился на землю,   мелькавшую   в ста метрах. Журавлев - свечой в небо, подальше от греха... У него опыт, его уже щекотали зенитные осколки. И правильно   сделал,   задав   тягу;   секунду спустя   воздух   вокруг   опять запузырился от разрывов; обозленные артиллеристы расходились не на шутку.

"Политработа проведена удовлетворительно, - поставил себе оценку комиссар, - теперь и домой можно"

Я, рассказывающий сейчас о Журавлеве, вернулся из госпиталя в свой штурмовой полк весной 1943 года, когда бои уже гремели на Кубани. Мне часто приходилось водить группы на штурмовку фашистских укреплений пресловутой Голубой линии. Однажды утром начальник штаба сказал:

- Сегодня будет тебя прикрывать "Дух Сталинграда".

- А это еще что такое?

- "Дух Сталинграда"? Впрочем, ты не знаешь. Так зовут за глаза нового замполита   истребителей   сопровождения. Его фамилия Журавлев. С ним можешь работать спокойно, учти только; ведомые у него всегда молодые, необстрелянные.