Эммануил Казакевич - Весна на Одере

И новые коммунисты пошли к себе "домой", на передовую, счастливые, но не по обычному степенные.

У переправы свирепствовала немецкая артиллерия. Пришлось переждать в щели у самого берега, пока прекратится обстрел. Один снаряд угодил в мост, и саперы, освещенные дрожащим огнем пожара, боролись с пламенем. Огонь был вскоре потушен, благо воды хватало. Авральные команды ползком спешили к месту аварии с топорами и досками. Под мостом, как муравьи, копошились люди на плотах и лодках, укрепляя сваи.

С переправы вынесли на носилках, прикрытых плащ-палатками, семь человек убитых. Сливенко и остальные сняли пилотки, вздохнули и пошли к мосту.

Одновременно с ними к деревянному настилу быстрыми шагами подошел толстый генерал-лейтенант в сопровождении двух офицеров. Солдаты, почтительно откозыряв, остановились и пропустили его вперед.

- Где начальник переправы? - громко спросил генерал-лейтенант.

Саперные офицеры, стоявшие здесь, засуетились, кто-то побежал по щели влево, и вскоре из темноты вынырнул низенький, щуплый, небритый генерал-майор. Он поднял тоненькую ручку к фуражке и представился:

- Начальник переправы генерал-майор инженерных войск Чайкин.

Генерал-лейтенант поздоровался с ним и сказал:

- Мне надо поговорить с вами.

- К вашим услугам, - совсем не по-военному ответил начальник переправы.

Но генерал-лейтенант молчал, и начальник переправы, поняв его молчание, успокоительно махнул рукой - это все свои, саперные офицеры.

Тогда генерал-лейтенант сказал:

- Маршал приказал в течение ближайших дней перебросить на тот берег артиллерию.

- Мне об этом уже передавали по телефону. Сколько стволов?

- Шестнадцать тысяч.

Генерал Чайкин после минутной паузы медленно переспросил:

- Если я не ослышался, вы сказали?..

- Шестнадцать тысяч, - повторил генерал-лейтенант.

Генерал-майор, умиленный гигантской цифрой, чуть заикаясь, сказал:

- Хорошо-с. Хорошо-с. Пойдемте в мою землянку. Потрудитесь указать мне вес орудий - и я вам укажу пункты переправ...

Они ушли и вскоре пропали во мраке ночи.

- Слышали? - спросил Сливенко.

У него сильно колотилось сердце.

X

Генерал Середа, только что получивший приказ о наступлении, находился вместе с офицерами штаба и артиллеристами на передовой, в первой траншее, откуда проводил рекогносцировку. Он не спеша прошел фронт своей дивизии с севера на юг, изучая немецкие позиции и договариваясь с приданными частями о совместных задачах и сигналах взаимодействия.

Фронт дивизии был очень узок; части лепились друг к другу. Весь плацдарм, насыщенный до отказа войсками, был похож на сжавшуюся пружину, готовую распрямиться и наотмашь ударить по этим притаившимся, темным и выжидающим вражеским позициям.

На обратном пути генерал в ходе сообщения встретил майора Гарина. Майор нес в руках несколько свертков бумаги.

- Что это у тебя? - спросил генерал.

- Обращение Военного Совета.

Генерал взял из рук Гарина один листок и, облокотившись о стенку хода сообщения, медленно прочитал его. Потом он спрятал листок в карман и быстро зашагал дальше.

Все встречавшиеся на дороге солдаты и офицеры держали в руках такие же листки. Неподалеку кто-то читал обращение вслух, читал с трудом, почти по складам; начинало темнеть.

На наблюдательном пункте генерала уже ждали Плотников и Лубенцов. Тут же находились Мещерский, Никольский, артиллеристы и связисты. При свете самодельной лампы кто-то читал обращение.

Генерал подошел к Плотникову, обнял его, поцеловал и сказал:

- Итак, Павел Иванович, друг мой дорогой, мы ее кончаем, эту войну.

Он также обнял и поцеловал Лубенцова, потом спросил:

- Наводящий от авиации не приезжал?

Наводящий прибыл минут через десять. Его сопровождали два человека с радиостанцией. Поздоровавшись со всеми, летчик сразу связался по радио со своим штабом. Улыбаясь, с этакой ленцой, он спросил:

- Ну, как там у тебя? Жизнь идет помаленьку?

Далекий собеседник ответил, что жизнь помаленьку идет.

- Слава богу, - восславил господа по эфиру летчик. - Я уже на месте. Связался. Будь все время на приеме.

Позднее пришел майор - секретарь парткомиссии - с протоколом сегодняшнего заседания. Партийные документы политотдел уже оформил, и полковник Плотников отправился на передовую для вручения их. Телефон непрерывно зуммерил. Части, тыловые подразделения, артснабжение, медсанбат докладывали командиру дивизии о готовности.

Потом все на некоторое время успокоилось. Комдив сосредоточенно глядел на карту, лежавшую перед ним на столе, а подняв глаза, увидел сидевшего в углу Лубенцова.

Генерал внезапно прищурился и поманил к себе разведчика пальцем. Когда Лубенцов подошел, генерал спросил:

- А у нее ты хоть побывал?

Встретив недоуменный взгляд гвардии майора, генерал сказал добродушно:

- Ну, ну, не притворяйся! Думаешь, я не знаю? А еще притворяется тихоней!.. Я и вправду думал, что ты только одно и имеешь на уме - свою разведку...

Лубенцов, ничего не понимая, тем не менее слегка покраснел, и генерал, заметив его смущение, пожалел о своей грубоватой откровенности.

- Ну, ладно, ладно, - сказал он. - Ежели я задел тебя, прости, больше не буду!.. Но понравилась она мне. Уж я в людях разбираюсь... Я сватом твоим хотел быть... Дело, впрочем, твое... Больше не буду.

- Про кого вы говорите? - спросил разведчик, даже немного рассердившись.

Тогда генерал понял, что Лубенцов удивлен всерьез, и удивился сам:

- Неужели вы до сих пор не встретились?

Он рассказал о посещении Тани, не называя ее по имени, потому что не знал, как ее зовут. Потом он замолчал, с минуту подумал, вдруг встал и воскликнул:

- Голубь ты мой, да она же, значит, бедняжка, до сих пор уверена, что тебя нет в живых! - он стукнул себя по лбу и произнес укоризненно: - Ах, как нехорошо!

Позвонил телефон. Генерал взял трубку.

- С вами будет говорить сто первый, - сказал ему далекий женский голосок.

Генерал торопливо посмотрел на новую таблицу позывных - ее сменили перед наступлением - и сразу стал серьезным: - сто первый был командующий фронтом.

Комдив доложил маршалу о том, что все готово, потом снова стал вызывать свои полки и артиллерийские части.

Разговаривая по телефону, генерал изредка посматривал на молчаливого, присмиревшего Лубенцова, задумчиво стоявшего возле оконца, где торчала стереотруба.

Генерал усмехнулся и, положив трубку, сказал:

- Ты бы посмотрел на ее лицо, когда я ей сказал про тебя! Она побелела так, что я думал, сейчас упадет. При первой же возможности ты должен к ней съездить. И извинись за меня за то, что я ляпнул тогда и этим проявил неверие в силы своего разведчика...