Людовик-Филипп Сегюр - Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II. 1785-1789

Таковы были в сущности наставления, так долго ожидаемые, и которые я должен был сообщить русскому правительству. Монморен присоединил к ним проект трактата, им сочиненный, и в письме, писанном ко мне собственноручно, извещал меня, что совет единогласно признал пользу союза, но что осторожность короля удерживала его подписать такой договор с Россиею, пока она будет в войне с Турциею.

Я в точности последовал этим новым наставлениям и, как умел, старался рассеять недовольство, которое произвела эта перемена в русских министрах. Я не скрывал от Монморена, что мое положение делалось скользким и трудным. «Как поддержать доверие к нам, — писал я ему, — когда мы признаемся в собственном бессилии? Каким образом представить союз с нами нужным, когда мы отлагаем его до заключения мира с турками, то есть до того времени, когда императрица не будет нуждаться в нашей помощи? Каким образом воспрепятствовать сближению России с Англиею, которая, будучи полезною в дружбе и опасною во вражде, обещает ей, в случае соглашения, самый выгодный мир? Наконец я должен, чтобы снять с себя ответственность, выставить на усмотрение его величества важное обстоятельство; если я успею (хотя и считаю это невозможным) заключить когда нибудь предположенный договор с императрицею, то, так как положение дел тогда изменится, императрица никак не захочет, на случай нашей войны с англичанами, закрыть от них русские порты в нашу пользу; а ведь это главная выгода, которой я ожидал от этого союза. Русские министры, как я и ожидал, горько жалуются; они попрекают нас торговым трактатом; ему приписывают они все затруднения, которые делают им теперь Англия и Пруссия. Очевидно, что система их должна измениться. Императрица уже стала гораздо благосклоннее к Витворту, английскому министру».

«Я достиг в России, — писал я еще Монморену, — всего того, что король поручил мне выхлопотать в течении этих пяти лет: доверия русского правительства, торгового трактата, влияния, сближения, принятия посредничества. Граф Остерман предоставил Шуазелю все заботы о примирении. Наши внутренние смуты ослабляют наши средства: однако двор наш пользуется здесь должным доверием и почетом. Я удвою свои старания, чтобы сохранить это положение, но если дела переменятся, то я надеюсь, что король будет добр, и совет так благосклонен, что припишут это обороту обстоятельств, которых я не в силах изменить».

В первых числах мая курьер из Вены привез императрице депеши, которые сильно ее обеспокоили: ее извещали, что император Иосиф при смерти. Государыня так встревожилась, что занемогла. Другой курьер успокоил ее известием, что он покуда вышел из опасности. В то время Екатерина II со всех сторон окружена была неудачами, шведский флот высвободился из блокады при попутном ветре. Король, освободившись от датчан, сломивши и своих противников, снова стоял во главе покорного войска, желавшего победами искупить свое восстание. Шуазель, которого положение делалось час от часу затруднительнее, писал мне, что англичане и пруссаки готовятся заключить с Портою договор, по которому эти три державы обязуются поддерживать Польшу в ее намерениях освободиться от русского влияния. В тоже время они уговаривали императрицу отстать от императора и Франции и поручить им соглашение о мире. С этим условием они обещали России выхлопотать уступку ей Очакова и заставить шведского короля положить оружие. Императрица была слишком горда, чтобы согласиться на условия, почти вынужденные у ней, а не предложенные ею, и которые заставят ее изменить своему старому союзнику. Но казалось возможным, что она, не находя опоры ни в нас, ни в Испании и покинув Польшу, вместе с императором склонится на сторону противников. Ведь в политике всегда почти ссоры между сильными кончаются невыгодно для слабых.

Я видел тогда очаковского пашу, привезенного в Петербург; это был весьма порядочный турок, потому что обращением своим и речами обличал некоторый ум и рассудительность. Я спросил его: не боится ли он после войны возвратиться на родину? «Ведь ваше правительство строго, — сказал я, — оно, как говорят, наказывает за неудачу, как за преступление, и вы сами не избегнете его кары, хотя ваша храбрость и упорная защита заслужили вам уважение врагов ваших».

«Вы недостаточно знакомы с нашими обычаями, — отвечал он мне; — у нас начальники крепостей отвечают в случае добровольной сдачи, но не в случае плена. Меня взяли после осады, и не в чем упрекнуть меня. Но если бы я хоть десять лет защищал подвластный мне город и потом сдал бы его на капитуляцию, мне отрубили бы голову».

«Как, и вы в этом случае сами пошли бы на неправедную казнь?» — спросил я.

«Что же делать, — возразил паша; — нельзя избежать судьбы своей, и каждый должен покоряться велениям Аллаха. Стараться обойти их — и безумно, и преступно».

Разумеется, что это фанатизм, доведенный до крайности.

Императрица в это время сделала поездку в Царское Село и позволила мне следовать за нею. Приятные известия, полученные ею, возвратили ей веселость. Император выздоравливает, Каменский одержал победу над довольно значительным турецким корпусом, а Михельсон разбил шведскую дивизию; Румянцев, разделив армию свою на три корпуса, двинул один из них на Яссы, другой в Валахию, третий на Бендеры. Скоро узнали мы, что Каменский, преследуя неприятеля, напал под Галацом на пашу Ибрагима, захватил его в плен и забрал его лагерь. Что я предвидел, то и сбылось; Потемкин и некоторые другие сановники хотели уговорить императрицу сблизиться с Англиею. Чтобы достигнуть этой цели, они уверяли ее, что Шуазель сообщил туркам план компании, довольно искусно составленный; далее, что посол наш, ложно обвиняя в кознях Англию и Пруссию, сам возбуждает турок к продолжению войны. Екатерина, слишком поспешно доверяя этой басне, передала ее с упреком принцу Нассау-Зигену. «Французский двор, — говорила она ему, — поступает со мною недобросовестно, или приказания короля дурно исполняются его поверенными. Меня даже уверяли — и это мне очень неприятно — что Сегюр сообщает моим министрам неточные извлечения из депеш, которые он получает от Шуазеля. Король выплатил недавно субсидии Густаву III; под разными мнимыми предлогами он отказывается заключить с нами союз. Вся эта политика, далеко не откровенная, мне кажется даже враждебна нам!.. Я не хочу выводить дело наружу, потому что не опасаюсь того вреда, какой могла бы мне нанести Франция. Однако я не хочу, чтобы думали, что я очаровываюсь ложными уверениями. Вы, надеюсь, уже достаточно стали русским, и потому я желаю, чтобы вы написали конфиденциально Монморену и дали бы ему понять, что отказ в союзе и поведение его посла в Константинополе не дают мне более возможности доверяться ему».