Владислав Гравишкис - В семнадцать мальчишеских лет

Навстречу тощая лошадь везла тощий воз сена. Рядом шел тощий старик.

— Табачку нет ли, малой?

— Не курю, отец.

— Далеко ли путь держишь?

— Домой.

— Вроде невелик отслужить-то?

— По пути, проездом.

— А что, малой, Колчаку-то насыпали горячих углей в подштанники. Ведь это что же он тут наделал, враг: разорил дотла, завода лишил — это надо подумать! Чтоб он издох, собака, — и замахнулся на лошадь: — Н-но, углан, переставляй ноги!

Перед выходом на площадь остановился на плотине. Отсюда завод виден как бы изнутри: по левую сторону контора, управление, средняя прокатка, старая кузница, оружейная фабрика, за нею центрально-инструментальный цех, где Ванюшка работал, за ним — машстрой, а там — угольный склад. По правую — литейный, большая прокатка, конный двор, а за ним цепочкой вдоль подножья Косотура — дома бывшего заводского начальства, черные с виду, но крепкие, рубленные из кондовой сосны и крытые жестью.

Из заводских труб хоть бы дымок — нет, не дышит завод. Ни огонька — погасли печи. И только вода шумит под плотиной, клубясь пенными брызгами. Даже лиственницы на вершине Косотура будто окоченели в немом молчании.

На малолюдной площади он увидел памятник. Устремленный вверх четырехгранник с блестящей на солнце звездой наверху. Ванюшка подошел, снял шапку. С двух сторон витки чугунной ленты, на них фамилии. Под звездой надпись: «Борцам за свободу». Значит, расстрелянным подпольщикам, тем, кто оставался. Еще раз прочел фамилии — Гепп был, а Виктора Шляхтина не было. И шевельнулась надежда: может, жив?

Толчок в бок. Оглянулся — Ваня Алексеев из Ветлуги. Вместе в комсомол записывались.

— Здорово, Иван!

— Здорово, тезка.

— Откуда?

— Долго рассказывать. Гепп-то как сплошал?

— Многое неясно, — ответил Алексеев. — Тот, кто предал, знал больше, чем мы, рядовые подпольщики.

— Витьку Шляхтина не видел?

— Он был в уренгинском десятке. Многих забили на следствии, а то и до следствия. Он ведь был не из тихих, — Алексеев достал кисет, предложил.

Ванюшка отказался.

— Когда наши заняли Уфу, Теплоухов наказал задержать отправку эшелона. Шестнадцатого пришел Гепп ко мне, попросил собрать своих и предложил взорвать мост через Тесьму. На другой день после работы мы с Анатолием Барановым — ты должен знать, он работал чертежником — договорились сходить к мосту и посмотреть, где лучше заложить взрывчатку. Когда пришел домой, на крыльце отец проверял разводку пилы. Он сказал, что договорился с Барановыми идти рубить дрова. Это было на руку.

Быстро поел, схватил приготовленный мешок, топор, побежал к ним.

— А что, Максимыч, — спросил я, — если взрывчатку подвесить?

Он начитался книжек по пиротехнике и мое предложение отверг.

— Надо притянуть к балкам, а снизу опору подставить, — и начертил на песке, как это должно быть. Пошли дальше вдоль речки. Послышался стук топора — отец балаган ставил. Договорились, что после рубки Анатолий зайдет, и на обратном пути еще раз осмотрим мост. Работали до глубоких сумерек. Потом сварили картошку, поели, и отец ушел спать в балаган. А мне не спалось. На рассвете примчался Мишка Лукин.

— Что случилось? — спросил я.

— Ваш дом окружен, — ответил он. — Казимир Глинский взят.

Я предупредил Толю, сказал отцу, что домой не вернусь, и горами ушел в Куваши к родственникам. Так и остался жив. А ты, значит, вернулся? Работы невпроворот. Сейчас иду от товарища Самарина. Дров нет. Пекарня стоит. Поручили создать отряд и вести в лесосеку. А тут и командир отряда есть.

— Я проездом.

Дома Ванюшку встретил отец. Он собирал инструмент: тиски, плоскогубцы, пилы, ключи — для завода. Ничего не осталось там, все заводское хозяйство разорили колчаковцы.

— Ну вот, ну вот, — повторял он, обнимая сына.

Он был бородат и чрезвычайно худ — перенес тиф.

— Вернулся! Матери у нас теперь только не хватает, да, если ничего не случилось, должна быть в дороге.

— А где была?

— В Иркутской тюрьме.

— А мы при Колчаке жили в бане, — подбежала Ниночка.

— Тоня! Лена! Витя! Где вы? Ставьте самовар.

Все в доме пришло в движение. На столе появились лепешки, капуста, картошка, зашумел самовар. Ванюшка отвечал на вопросы, сам спрашивал.

— А у Степана Желнина всю семью, семь человек, колчаковцы вырезали в отместку, — рассказывал Иван Федорович. — Вернулся, а встретить некому.

— А где Демьяновна? — Ванюшка вспомнил, как хотелось ему в холодной степи подремать дома под сказку старушки.

— Нету, — ответила Тоня, — ушла куда-то и не вернулась. Сундучок ее все стоит. Поджидали, да, видно, теперь уж не придет, — и стала собирать в стопку книги.

— Антонина у нас комиссар просвещения, — улыбнулся отец, — от комсомола неграмотных учит.

— Поручили ликбез, — Тоня чмокнула брата в щеку, выбежала и помахала с улицы рукой.

— А у тебя как дела, браток? — Ванюшка усадил рядом с собой Витю.

— Голова у него болит, — ответила Лена, — после тюрьмы.

Прибежала Шурка Шляхтина. Ванюшка и не узнал ее — такой взрослой стала и красивой.

— А я к тебе, Лена, — Шурка сделала вид, что совсем и не знала о возвращении Ванюшки.

А тот глядел на горящие щеки, в зеленые блестящие глаза, на шапку огненных волос, спадающих на лоб кудряшками. Спросил о брате.

— Ушел из дому и не вернулся, когда забирали в контрразведку. С тех пор ни слуху, ни духу.

— Косяк не упадет, — пошутил Ванюшка, — садись на лавку, Шура.

— Некогда, на минуту забежала, — засмущалась девушка, однако прошла и села на лавку.

Она рассказала, как брат с уренгинскими ребятами с крыши городской думы снял трехцветный колчаковский флаг и установил красный. Чтобы снять его, вызвали пожарную команду. Там думали, пожар, а в бочках не оказалось воды. Пока набрали, приехали, собралась большая толпа. В толпе посмеивались над пожарными и над колчаковской властью. Офицер бегал, махал наганом:

— Разойдись!

Толпа не расходилась. Толстый пожарник медленно взбирался по лесенке. Офицер совал наган под нос старшему команды:

— Он шшто у тебя, как корова на баню лезет? Пристрелю!

А еще Шурка находила листовки под сеном в сараюшке. Потом их видели на заводе. «Товарищи рабочие! — говорилось в них, — не пора ли нам выйти в чистое поле и воскликнуть в один голос: «Долой Колчака!». Но никому Шурка о листовках не проговорилась.

Сидели до глубоких сумерек и просидели бы еще долго, да в лампе стало сухо.

На другой день Ванюшка сказал Тоне: