Владислав Гравишкис - В семнадцать мальчишеских лет

Тут разбудил его Пашка:

— Лосев тебя спрашивал.

Демьяновна бы сказала, что видеть лошадь во сне ко лжи. Ванюшка в сны не верил. Да и Демьяновна рассказывала их, что сказки для забавы и собственного удовольствия. Вскочил Ванюшка, плеснул в лицо воды со льдом — сна как не бывало.

— Зачем Лосев спрашивал, Паша?

— Кто его знает, велел зайти.

Лосев кивнул на лавку:

— Садись, Ипатов.

Ванюшка сел, огляделся. Стол самодельной работы между окнами, лавки вдоль стен, полевая сумка на толстом гвозде составляли все убранство комнаты. На столе знакомая книжка с закругленными, изношенными углами — Пушкин.

— Как настроение у комсомольцев?

— Отоспятся после бани — и снова можно в поход.

— Хорошо, — Лосев прошелся по комнате и повторил: — Это хорошо.

Сел к столу, сдвинул книжку.

— Не передумал, Ипатов, стать красным командиром?

— Нет, — Ванюшка мотнул головой.

— Врагов у нас, сам видишь, много, спокойно жить не дадут. Нужны грамотные командиры, Ипатов. Посоветовались мы тут с комдивом и решили направить тебя на политические курсы в Москву. Возражать не будешь?

— Нет, — ответил Иван.

— Тогда сдавай оружие. Документы получишь в штабе, — и счастливого пути!

— Есть просьба, товарищ комиссар.

— Слушаю.

— Разрешите пулемет передать Анаховскому.

— Пусть берет. Стой! — Лосев обнял неуклюже, оттолкнул, — ступай.

Обеспокоенный ранним вызовом, Пашка ждал:

— Что, Иван?

— В Белокаменную еду, Паша!

— Куда, куда?

— В Москву, на политические курсы. Ну, что уставился? Бери моего «максима», с комиссаром договорился.

— Домой заедешь? — обрадовался Пашка.

— Как получится, — достал из вещмешка пузырек, — это глицерин, возьми и смазывай в морозы — заикаться не будет.

— Спасибо, Ваня.

С полсотни бойцов провожали Ипатова на станцию. Нашлась гармошка. В пятьдесят глоток рявкнули:

В степях приволжских,В безбрежной шири,В горах Урала,В тайге СибириСтальною грудьюВрагов сметая,Шла с красным стягомДвадцать седьмая!

Стук в рельсу. Свисток. Дружеские толчки в спину. Крики:

— Ждем обратно!

— Командиром!

И медленно поплыли просторы Сибири в обратную сторону.

Поезд двигался тихо. Дорога разрушена. Приходилось на ходу восстанавливать. Даже колокола на станциях сняты. Воду залить в паровоз нечем. Встанут в ряд к бочке и подают кто котелком, кто чайником. Куска хлеба не достать. В деревнях хоть шаром покати. Бежит народ к жилью, надеясь добыть чего-нибудь — нет, ничего нету. В одной из деревень встретил Ванюшка старика.

— Здравствуй, дедушка.

— Здорово, сынок, — старик мигал слезящимися глазами.

— Отчего никого нет, народ-то где?

— Примерли, сынок. А кто и есть еще, лежат при последнем издыхании.

— Да отчего примерли-то?

— Каппель прошел, дери его лихоманка, солдаты его сибиркой хворые, ну и занесли. В нашей деревне я один на ногах. Не боишься, заходи в избу, а все бы лучше поостерегся, сынок. Ах, супостаты…

— Ничего, дедушка, рассчитаемся.

— Ну, дай-то бог, — и перекрестил бойца в спину.

И опять бежит поезд по рельсам, стучат колеса на стыках. Стелется дым и медленно тает в степи. Березовые колки занесены снегом. Медленно текут думы и сходятся на одном — Москва: что там да как там?

Ванюшка уже был однажды на курсах пулеметчиков. Командир курсантской роты Леонтьев, посмотрев, как он отнял замок, разобрал, раскидал пулемет в считанные минуты, а потом так же быстро собрал, сказал: «Тебе, Ипатов, учиться тут нечему. Бери взвод, сам учить будешь». И стал Ванюшка командиром пулеметного взвода. Слушал лекции по политграмоте, хотел разобраться в военной науке — тактике боя. И понял: много знать надо, чтобы стать заправским командиром. Но учеба внезапно оборвалась — Деникин прорвал фронт, и туда кинули курсантов.

Днем стало припекать солнце. У комлей деревьев появились затайки. Вдали показались горы — Урал. Больше месяца добирался Ванюшка до Златоуста. И тут остановка. Раньше, чем через три дня, как выяснилось, поезд не пойдет. Первый раз обрадовался остановке — скорее домой! Два года не был.

На побывке

Капало с крыш. Звонко пела синица. Мужик на станции, сидевший на передке кошовки, увидел Ванюшку и вытянул вдоль спины гнедого мерина. Ванюшке уже встречались такие, кто не признавал ни красных, ни белых и старался держаться в стороне. «Не сладко, видно, пришлось при Колчаке», — поглядел вслед мужичонке, перекинул вещмешок за плечи и зашагал к центру города. Пять-семь верст не ходьба — забава.

Все волновало тут: вид родимых гор, капли с крыш, окна с наличниками, у каждого дома на свой манер. Горожане, в будние дни не баловавшие себя нарядами, теперь выглядели еще беднее: лица неулыбчивы, глаза озабочены.

При Колчаке на заводе ничего не получали, пришли в крайнюю бедность, а потом и вовсе завод и все городское хозяйство белые вывезли в Сибирь. На лавках висели замки — торговать нечем. Из уезда подвоза нет, в деревнях который уж год урожай не собран.

Ванюшке не терпелось поговорить с кем-нибудь, но знакомых не попадалось. И когда из переулка выскочил мальчишка с холщовой сумкой через плечо, он остановил его:

— Стой, пацан!

Мальчишка остановился, оглядел Ванюшку и хотел бежать дальше.

— Ты куда?

— В школу.

— Да ну! А я думал, ты еще мал.

— Как же, мне еще в ту зиму надо было, да не учили при белых.

— Как тебя зовут?

— Илюшкой. Да меня дразнят.

— Как?

— Илья-пророк стрелял сорок — вот как.

— Ну, что за беда! Сороки немного белые, а белым не надо давать спуску. Понял? — Иван пошарил в карманах, нашел патронную гильзу. — Возьми на память, в нее карандаш можно вставить, когда испишется.

— А я сразу понял, что ты красноармеец, — обрадованный мальчик зажал гильзу в кулаке.

— Расти скорей, солдатского хлеба и на тебя хватит. Ну, беги, Илюша, не то опоздаешь.

За Малковым тупиком Ванюшка остановился. Здесь два года назад он оставил мать с братишкой и сестрами, чтобы отыскать подводу и вернуться. И вот вернулся через два года… Он даже в памяти не мог восстановить пройденный путь, пока не вырвались на сибирский простор. А сколько боев — собьешься со счету. Ему повезло, если не считать, конечно, ранения под Нязепетровском и контузии под Кунгуром — разорвалась вблизи бомба.

Навстречу тощая лошадь везла тощий воз сена. Рядом шел тощий старик.