Василий Соколов - Избавление

Вяжет шерстяные перчатки Аннушка, разматывает нить, и ей чудится, что разматывается ее горестная жизнь. Всему она в уме ведет подсчет: и трудодням, и что выдали на них, и налогам. Сколько в прошлом году наработали вдвоем-то с Митяем? Более четырехсот трудодней начислили, а пришлось на каждый по двести граммов хлеба да картошки... Десять пудов вышло, а семейка-то: трое еще детей, как галчата в гнезде, и все есть просят. Как же прожить?

А тут еще налоги платить надо. Митяй-то со своего дома, с двух трудоспособных, восемьсот платил, а потом, когда Аннушка вывихнула руку и стала нетрудоспособной, с нее скостили, брали уже вполовину меньше.

Так вот и жили... А мирились, терпели беды, знали, что война идет, голодали и трудились - безропотно, ради того, чтобы скорее прогнать оголтелого супостата.

Сказывают, всюду в стране напряжение люди испытывают. "Все для фронта, все для победы!" - этот висящий в правлении колхоза лозунг близко к сердцу принимала и она, Аннушка.

"Ох и горюшка хлебнули, - вздыхает Аннушка, повременила, медленно выговорила одними губами: - Перебьемся уж как-нибудь, вроде и война завернулась прочь..."

Она сличает время по солнцу: поутру тень от вяза была длинная, в полдень - укороченная, совсем куцая, а теперь опять поползла в длину, закатная...

Время прийти Митяю. Последние дни он работает на картофельном поле, на самом дальнем участке, верстах в семи за рекою. Пока ссыпят в бурты да приковыляют, уже совсем стемнеет.

Сегодня же Митяй вернулся засветло, и Аннушка, крайне дивясь, спросила:

- Чего такую рань?

- Не каркай, мать, - ответил своим привычным выражением Митяй. - А то можешь сглазить.

- У меня не черный глаз, да и будет тебе!.. - махнула рукой. Перестала я верить гадалкам.

- Соображения имеешь на этот счет?

- Кумекаю одно: ежели бы там был бог, - указала она перстом в небо, он бы наказал супостата.

- А-а, - промычал, чему-то усмехаясь, Митяй и натянул вожжи, пытаясь завернуть мерина.

- Хоть бы охапку сена с артельного двора принес, овса в картузе...

- Нельзя, мать. И раньше не мог, а в войну тем более...

Митяй отвел мерина на конюшню и приплелся домой. Аннушка в это время загоняла в закуток клушу с уже крупными, отпустившими крылья цыплятами.

- Аннушка, брось ты там чепухой заниматься, сама найдет гнездо. Дело есть экстренное, - сказал Митяй голосом, полным достоинства. И Аннушка по этому голосу, как это не раз бывало, угадала, что сообщит он что-то серьезное, может, и радостное. Выдавало его и улыбающееся худое лицо.

Велев Аннушке принести из погреба махотку квашонки, которую в деревне делали из топленого молока, и пару соленых огурцов, Митяй проследовал к рукомойнику, висевшему у входа на стенке. Помыл руки, потом лицо, взбрызнул водой волосы, расчесал. Когда жена вошла, он сидел уже за столом, как новый пятиалтынный.

- Ну вот что, жена, - сказал он со строгостью в голосе. - Пришли вести особой важности... - Макая корочкой хлеба в тянучую квашонку, он отправлял ее в рот.

Митяй помедлил, степенно полез в карман, взяв оттуда уже надорванное письмо, но читать сразу не стал, выждал и потом, не читая, только размахивая письмом, заговорил:

- Ты помнишь наши догадки насчет Игнатовой Верки, как она в нашей избе дневала и ночевала, лисой возле тебя увивалась... Свершилось! Ждут нашего родительского согласия. А какое надобно согласие? Пусть приезжают и живут. Так и отпишем, Анна... Гнетомые времена, полагаю, скоро отпадут, то есть я имею в виду войну... Только в семейных делах пусть не повторяют прежнее злосчастье, пускай ищут согласие между собой. Покудова не будет уважения друг к другу - не жди ладу. Одни раздоры...

- Кабыть так, - слегка пригорюнясь, молвила Аннушка, - заведется с боков червь, так и до сердца доберется. Только вот морока, - заскорбела Аннушка. - Прикончат наши войну, будут молодые вертаться по домам, а где им жить-то?

- В том и загвоздка, где жить? - растерянно развел руками Митяй. Аннушка, ненаглядная моя, кумекай, тебе виднее по женской части, потому как невестку к нам вселим...

- Прожи-иве-ем! - неожиданно протянула Аннушка. - В тесноте - не в обиде. Побелим стены, помоем полы, уберемся... Кроватку уже теперь нужно делать, корыто, правда, есть... И надо приданое готовить...

- Пускай об этом позаботится Игнат, ан ведь обязан приданое для Верочки выделить, а мы востребуем!.. Мы вроде бы поладили, помирились со сватом после того... Помнишь? И надо бы теперь для общей гласности и для крепости собраться нам и чекалдыкнуть. Наскреби-ка в своем загашнике на четвертинку.

- Не дам ни медного гроша. У тебя только и на уме выпивка.

- Без этого не обойтись. Случай-то - просто праздник. Обоюдно сошлись, и внучка нам привезут, нового мужика в дом - эге, как заживем!

- Больно прыткий. Уже и внучек, и мужик в доме...

- Будет. Все будет. Попомни меня, - заверил Митяй. - Куда он денется, такой постреленок будет - не налюбуемся.

- Не загадывай, говорю, - перебила Аннушка.

- И потолковать с тобой нельзя, прикинуть умом, - отворачиваясь, буркнул Митяй и поглядел в окно: - Вон Игнат по этому же поводу идет. Сейчас потолкуем вдосталь, погоняем чаи. Оживи-ка самовар.

Но Игната вовсе не это заботило, и, едва переступив порог, он забушевал:

- Спотыкаемся мы. Теперь бы в гору подниматься, ан нет: обкрадываем землю, обкрадываем самих себя. И все по одной причине: не мое, не родное, значит, давай руби, разбазаривай, изничтожай... Конечно, вроде бы чужое, а поглядеть: ведь наше... и губим. А схлынет военная лихорадка - тужить будем.

- Пошто, сваток, гуторишь? Не пойму, кого какая лихоманка трясет. Мы вот с Аннушкой кумекаем о свадьбе Алешки с Верочкой. Ведь приспичило...

- Само собой, - отмахнулся Игнат. - Но горячку пороть не след... Ну, посуди сам: какая может быть свадьбы, когда они на фронте и врага еще надо доконать. Я о другом пекусь. Ну, скажи, на что это похоже?.. Сады рубим, старый оголили, так за новый взялись. Нет бы ограничиться одним кустарником, шут с ним, куда ни шло, так запрета не дали, взялись и за яблони, за груши, за белые березы...

- Топиться нечем, - посомневался Митяй, хотя его и раньше, еще прошлой зимой, коробило, когда уничтожали яблони в артельных садах. Он уже порывался однажды схлестнуться из-за этих яблонь с председателем колхоза Лукичом, да толку никакого, лишь себе навредил, вызвав недовольство председателя. Из района на машинах нагрянули за дровами, деревья-то дармовые... Пытался пожаловаться в милицию, не помогло. Оказывается, распоряжение рубить сады было дано РИКом, председателем Шурыгиным... - Вот те и жалуйся! А на кого и кому? - развел руками Митяй, разделяя, конечно, гнев Игната.

- Значит, будем сидеть сложа руки и потакать безобразиям?