Василий Соколов - Избавление

Слушая о бесстрашии и храбрости своих дедов, сыновья и внуки, ныне пришедшие сюда, мысленно склоняли головы. Стояла молчаливо-долгая, как сама вечность, тишина, хотя ветер свистел в ушах и нес обжигающую стужу надоблачного пронзительного неба.

- Алешка, ребята, я вся иззяблась! - пожаловалась Верочка.

- Моля, моля, девойка, - заметив, как она поежилась, сказал экскурсовод и повел всех через чугунную дверь в пирамиду памятника.

Оказывается, внутри пирамиды был обширный зал с высоким расписным потолком и вокруг стен разложены реликвии: солдатские вещички, фуражки с кокардами, пистоли, ножи, деревянные табакерки... Тут лежали и кости тех, кто пал в борьбе. Много костей. Целые ящики под стеклом. Горы костей...

"Кости. И наших, и болгар, - угрюмо подумал Костров. - Вот откуда и чувства, и поклонение. Дань уважения. Исстари идет. Сама история взывает, просит..."

- Алешка, смотри, даже портсигар и трубка генерала Скобелева сохранились.

- Белого генерала, - с готовностью пояснил экскурсовод. - А знаете, почему его звали белым? На белом коне ездил.

- Усыпальница. Вечная тишина тут... - проговорил Костров.

- Понимаю, - прошептала Верочка, а через минуту-другую, увидев за стеклом котелок, взяла под руку Алексея, говоря вполголоса: - Смотри, и пробоинка вон. Весь бок вырвало.

Они поднимались наверх по железной, гулко гудящей лестнице, подходили к перилам со свинцовыми подушками и глядели вдаль, туда, где расстилался уютный покой садов, отягощенных плодами, и прикорнули тени под разлатыми платанами, и дружно и стройно, как солдаты на параде, стояли вдоль обочин пирамидальные тополя. Из самого ближнего селения, лежащего у подножия перевала, из собора с звездно-голубым куполом доносился звон колоколов.

- В честь прихода советских братушек звонят. Звонят день, другой... Целую неделю...

Костров прислушался к долгому певучему звону. И поглядел на те скалы, где только что ходили, - и эти скалы почернели от времени, в насечках и расщелинах, будто иззубрены тесаками.

"Невыносимо тут было сражаться, в холод да обложенными со всех сторон злыми янычарами, - подумал Костров. - Отвоевались деды. Отжили свое. Вечный им покой".

И вдруг, как крик души, как плеснувшее перед глазами пламя, увидел он свои поля теперь уже минувших битв. Увидел и помрачнел. Сколько жертв, сколько же безымянных могил выросло на длинном, тысячеверстном пути, пока шел Костров, шел его батальон, шла вся армия... Он, понятно, не знал и не мог знать, сколько уничтожено техники, сколько разрушено сел, городов, сколько погибло людей. Но, не зная страшных, ошеломляющих цифр, он видел своими глазами тысячи и тысячи убитых, иногда накрытых плащ-палатками или просто лежащих грудой окровавленных тел. Их ночами подбирали и ночами хоронили. Но и блеснула мысль, как вспышка молнии, как озарение, что вот здесь-то, в Болгарии, воевать не довелось, не дали войне разбушеваться сами болгары... Значит, намного меньше стало жертв и намного убавилось могил. А это достойно и уважения, и взаимного пожатия протянутых друг другу рук.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Солнце взялось калить с утра. Осень, а на дворе жарища, как в печке.

Аннушка со своим вязаньем в тень, под вязок забралась. Следом за ней поволоклись и куры, их вообще не интересовали ни тень, ни солнце, и, будто ни о чем не беспокоясь, они ложились на крыло в свои старые, разбитые лунки и продолжали неистово рыхлить ногами, всем телом пыль, потом, закопавшись поудобнее, затихали, лежа на боку и сомкнув один глаз.

Садилась Аннушка на землю, предварительно постелив старенькую линялую дерюжку, и принималась за свое рукоделие, которому, казалось, и конца не будет - две спицы в пальцах, а третья почему-то зачастую в зубах. Дело у нее спорится, глядишь, к полднику вытянет уже большой палец, а там, четыре-то - пустяки! - довяжутся. Завтра, поди, за вторую перчатку примется. "Моток шерсти кабы допрежде не кончился", - опасается она, прикидывая в уме, хватит ли пряжи. Из этих ниток добротные перчатки выйдут - серые, стального цвета, и теплые. Как раз Алексею, мерзнущему там, на морозе.

Аннушка соображает, что воюет он, поди, где-то за морями-океанами, письма идут долго и редко, последнее, Митяй по штампу догадался, разглядывая конверт, отправлено из Одессы в августе. Сейчас Аннушке тревожно, и спешит она вязать перчатки, чтобы заодно с ними послать к зиме и теплые шерстяные чулки. Их придется вязать уже из черной шерсти, да не беда, сойдут: все равно носить-то в закрытой обуви, в сапогах, лишь бы теплые были.

Подбежала собачонка, облезлая, шерсть на спине клочьями торчит, схватила в зубы клубок, катается с ним, барахтается.

- Отстань, лихоманка тебя дери! - цыкнула Аннушка, дернув за нитку.

Вязать для Аннушки одно удовольствие, она отдыхала; не то было в летнюю страду, когда почти разом пришло времечко и косить рожь и просо, и окучивать картофель, и заготовлять корма для скота, а тут впору и молотить. Разорвись хоть на части, а вовремя управься с полевыми работами. Бывало, натрудишься за день - в глазах темные круги прыгают. Ведь на своем горбу, вот этими руками приходилось тянуть. Сперва на коровах пахали, но они молоко перестали давать, устанет бедная животина, ляжет и не встает. Всем сходом настояли, даже в район прошение писали, чтобы поберечь коров вместо них в упряжку становились люди.

Таким манером и убирали рожь. Накосят, свяжут в снопы и таскают на носилках или впрягшись по нескольку женщин в дроги. Пообедать бы в поле, как в прежнее, довоенное время, а есть нечего, хлеб пополам с отрубями, и того не вдоволь; терли сырую картошку и пекли лепешки; ели их всухомятку, вприкуску с диким чесноком, росшим на полях; пробавлялись тягучей и клейкой жижей из овсяной крупы - хлебово это варили артельно, в общем котле.

Труднее было с солью. В магазин ее привозили очень редко, а сунешься на базар - ошалелую цену ломят: стакан стоил шестьдесят рублей. Как-то купила Аннушка полстакана, берегла, ровно золотинки: чуточку, по зернышку посыпет, тому и рады.

Трудодни пустые, одни крестики проставлял бригадир. Дали нынче, в сентябре, по нескольку мер ржи, а больше вроде и не сулят. Да и откуда взять - ведь армия должна быть сытая, сами порешили все сдать в фонд обороны. Ничего - перетерпится. Приусадебные огороды немного выручили.

Вяжет шерстяные перчатки Аннушка, разматывает нить, и ей чудится, что разматывается ее горестная жизнь. Всему она в уме ведет подсчет: и трудодням, и что выдали на них, и налогам. Сколько в прошлом году наработали вдвоем-то с Митяем? Более четырехсот трудодней начислили, а пришлось на каждый по двести граммов хлеба да картошки... Десять пудов вышло, а семейка-то: трое еще детей, как галчата в гнезде, и все есть просят. Как же прожить?