Николай Мордвинов - Дневники

22/1

«Молоко»…[204]

Просидели на съемке до часу… Ничего не сняли.

Бродил по окрестным скалам. Нашел метра полтора нерасстрелянной ленты пулеметной и неразорвавшуюся мину, огромное количество стреляных гильз, осколков, пуль. В мае 1945 года здесь были большие бои, 12 дней.

Каждый камень — крепость. Масса маленьких окопчиков, выложенных камнями, тут же несмывающаяся кровь на белых камнях, обрывки одежды, обувь…

Слава им!

30/1

Дождь. Начали снимать павильон «Хата Славко».

Роом доволен… И павильоном и съемкой… Хвалят и актеры… Что-то много хвалят, как бы не слепилось все это в рядовую посредственность… 3–4 часа хорошей погоды, но…

Смотрел проявленный материал. Понравилась драка с Блажо, остальное — не знаю… Хвалят, а я разобрать ничего не могу, вижу только что-то мордатое… И стреляет, все время стреляет…

Второй раз выезжали на «деревню».

Пасмурно, дожди, хотя стало и тише и теплее, но съемок нет. А при интенсивной работе всех моих съемок осталось на пять-шесть дней…

Домой, домой… Спасенья нет, хочу в Россию, хочу домой! Ни на что глаза бы не глядели. Этот благословенный край «Опатия» нагоняет такую апатию…

9, 10, 13/III

Снимали «Деревню». Солнце играет с нами. Тучи как в котле, сильные, неожиданные течения воздуха, поэтому на пять минут вперед нельзя сказать, какое будет небо.

На съемках разозлился на своего дублера — черногорца: плясал не так, как мне хотелось. Плясал сам: в пляску ввел стрельбу из винтовки, всем очень понравилось, а черногорец сказал, что у них так и бывает. Дошли до съемок укрупненным планом, растянул себе ногу — наступил на камень, поэтому самое ответственное место не получилось.

1, 2/IV

БЕЛГРАД

Два дня снимали «Цитадель», «Встречу русского генерала с Дабиевичем», сцену «На улице»…

Завтра на самолет — в Москву!

На Родину, в мою дорогую Россию, к своим родным…

Нет, русский я человек, и длительное время вне своей страны мне быть противопоказано!

4/IV

Начали репетиции «Манон»[205].

Поговаривают о моей параллельной работе над де Грие (вместо меня назначен Михайлов[206]). Я категорически против (хоть в душе и жаль). Думаю, что не дело театру соглашаться на постановку несерьезной пьесы, наперекор мнению труппы, вопреки здравому смыслу…

Ставить пьесы, подобные «Манон», не ко времени.

5/IV

Читал инсценировку Б. И. Волкову[207]. Загорелся. Бирюков просит отложить работу до осени — устал… Но Ю.А. уверяет, что договорится с Бирюковым. Спрашивал, кого мне взять в помощь как режиссера. Договорились, что буду ставить я с непременной помощью Ю.А. А в помощь возьмем кого-нибудь из наших.

13/IV

Кое-кого беспокоит обилие маленьких сцен в «Фоме». Беспокойство напрасное. Это должно быть осуществлено без единой паузы. Все перестановки идут на принципе киношторки, захлеста и пр. Без дверей, если они не диктуются игровыми соображениями. Уплотнив действие, дать темп, не фиксировать на ненужном… На этом принципе делал инсценировку, точнее — начал инсценировать, только когда нашел этот принцип.

30/IV

Обсуждение «Фомы» в Институте мировой литературы.

В общем хвалят. Замечания — в протоколе.

Юзовский не явился… Передавали, что не нравится. Фома не получился: «хлипкий»!.. Какое неожиданное совпадение с мнением Луначарского! Только эти слова были сказаны относительно Фомы в романе, я же привнес свое толкование… Да, не получается у меня ничего с Юзовским, уж очень мы по-разному думаем! Хотя почему-то мне кажется, что и с Фомой тоже не получится…

18/V

Ю.А. предложил перенести «Фому» на следующую очередь, а сейчас заняться ролью секретаря райкома в пьесе Софронова «В одном городе»[208].

Конечно, надо играть современную роль, надо играть и эту, хотя она, как все секретари, не выписана, не подсмотрена, не уточнена…

25/V

Был у Городовиковых[209]. Было несколько генералов. Один из них поднял тост такого содержания:

«За ваше искусство, которое помогало нам воевать. Ваш Арбенин давал нам всем, от солдат до генералов, почувствовать, за что мы боремся, что имеет русский народ».

Записал, потому что дорого.

28/V

«ОТЕЛЛО»

Тоже тяжелый спектакль.

Что радует — начал по-новому играть сенат.

Это первый и единственный вариант из всех, какие я пробовал и который пока меня устраивает.

Отелло стесняется рассказывать, не умеет рассказывать о любви. Увлекшись, делает это хорошо и свободно.

Сцену встречи на Кипре играть, не радуясь, не улыбаясь. Счастье переполнило его до краев.

«О, радость!» — яркий всплеск радости. Во второй картине Кипра: когда разнимает дерущихся, ходит от группы к группе. Вот-вот рубанет виноватого. Ходить таким образом до слов: «О, если двинусь я…» Перед этим берет себя в руки и заставляет себя не сдвинуться с места. Иначе…

31/V

«ОТЕЛЛО»

Очень хороший спектакль.

Подъемный. От первого до последнего явления все шло по нарастающей. Много нового. В роли начинаю чувствовать себя свободно. Рисунок перестает сковывать. Начинаю делать, что захочется, а это очень приятно. Это дает силу, уверенность и смелость. Вдруг появляются неожиданные куски, паузы, решения, меняется ритмический рисунок роли, не говоря уже о мизансценах. Приятно.

Прием — сильный.

12/VI

Материал по югославской картине будто бы хвалят. Не нравится речь: не русская и не югославская.

Эдуард Тиссэ увлечен «как ни одной картиной». Работает и день и ночь. Мне материал не показывает. У Бианки Тиссэ[210] сомнение относительно последнего монолога, сказала, что и длинно и противоестественно, что насмерть раненный так много и так долго говорит.

Странно, а на съемке у присутствующих были слезы на глазах. А партизаны просто ревели, до чего это походило на смерть Савы Ковачевича[211].

Невзирая на Горьковский юбилей[212], к которому готовится весь Союз, невзирая на то, что Горький наш классик, дирекция настояла на том, чтобы я готовил Петрова в пьесе Софронова.

Сейчас сижу и перекраиваю роль.

14/VI

«ОТЕЛЛО»

Сердце останавливается от духоты и жары. Все актеры путают текст. Спектакль шел по проторенным путям. Лениво.