Георгий Ушаков - По нехоженой земле

Здесь же мы впервые в этом году увидели белую полярную чайку.

Следующий день был неудачным. Лагерь мы покинули около 17 часов, а через 6 часов оказались вновь на том же самом месте. Не продвинулись вперед ни на шаг. Встреченные препятствия были столь неодолимы, что мы буквально были отброшены назад.

Широкая полоса айсбергов и большое количество трещин в морском льду вблизи ледника уводили нас далеко от береговой черты. Нам не хотелось терять ее из виду. Мы решили попробовать идти по материковому льду. Ну и попробовали...

Уже через полчаса после выхода с бивуака, на пути к ледниковому щиту, пришлось остановиться и добрый километр пути, шаг за шагом, исследовать шестами. Трещины здесь попадались то и дело. Правда, они были неширокими. Но кто мог поручиться, что в одной из них не выкупаешься как следует или не потеряешь сани и собак.

Ощупывая шестами каждый метр снежного покрова, мы, наконец, дошли до склона ледника. Подъем на него в намеченном участке не представлял каких-либо трудностей, и наш караван вскоре оказался на высоте около 100 метров над уровнем морских льдов.

Первое время мы уверенно продвигались к северу, пеленгуя линию обрыва ледника, все время остававшуюся в поле нашего зрения. Потом Журавлев, шедший некоторое время впереди, начал жаловаться на боль в глазах. Я сменил его. Скоро под моими санями то и дело начал оседать снег, но я не придал этому особого значения, сидел на санях, курил и подбадривал собак. Все, казалось, обстояло благополучно, и можно было лишь радоваться, что нашли такой хороший путь.

Вдруг мои собаки остановились. После окрика они попытались отвернуться в сторону, а когда я поднял кнут, они повернулись ко мне, вопросительно посмотрели, наконец, подчинившись новому окрику, рванулись вперед... Послышался глухой шум. Задок саней на мгновение повис в провале. Оглянувшись, я увидел между своими санями и следующей упряжкой темную зияющую пропасть. Ширина ее достигала полутора метров. К счастью, мои собаки, почувствовавшие опасность, успели проскочить сами и выдернуть сани в тот самый момент, как рушился снежный мост.

Снова началось осторожное прощупывание шестами каждого метра снежного покрова. Результаты оказались неутешительными. Шесты то и дело пробивали тонкую корку снега и уходили в пустоту. Местами снежные мосты рушились от одного удара. Впереди трещин было еще больше, ширина их увеличивалась, и, как правило, они простирались поперек нашего пути. Дальше к северу склон ледника становился круче, и трещин там должно было быть не меньше. Стало ясно, что поверхность ледника, казавшаяся снизу отполированной, жестоко нас обманула. Пути к северу здесь не было.

В глубине Земли ледник поднимался еще метров на сто и выглядел гладким. Возможно, что там он и был проходимым. Но мы уже не верили в это. Кроме того, уходя на ледниковый щит в поисках пути к северу, мы неминуемо должны были потерять из виду берег, и его очертания после нашей экспедиции, как и прежде, должны были остаться загадкой. Оставлять за собой на карте Земли пунктирную линию у нас не было никакого желания. Надо было вернуться на морской лед и там искать дальнейшего пути.

Выбраться из густой сети опасных трещин и спуститься с ледника тоже оказалось не простым делом. Это еще больше укрепило нас в решении искать путь в море между скоплениями айсбергов, хотя это и не сулило удовольствий. Около полуночи мы разбили лагерь под той же самой ледяной горой, где ночевали вчера. В довершение наших неудач у Журавлева не на шутку разболелись глаза. Были все признаки заболевания снежной слепотой. Предстояла неминуемая задержка.

До этого, если не считать моего заболевания в самом начале похода, мы продвигались и работали без особых помех. Иногда мешавшие нам легкие метели, туманы и большая облачность казались обычными будничными явлениями. Теперь Северная Земля как бы решила ставить нам преграды. Под влиянием неудач мы острее восприняли и резкую перемену погоды. Надвинулась низкая облачность, подул порывистый северо-восточный ветер и нахлынули полосы густого тумана. Правда, скоро опять заголубело небо, заштилело и в полночь с севера потоком хлынули солнечные лучи.

10 мая неудачи продолжались. Полуослепший Журавлев лежал в палатке с завязанными глазами. Он всю ночь не спал от мучительных болей и неузнаваемо помрачнел. Как ни странно, за многие годы, проведенные в Арктике, он впервые болел снежной слепотой и теперь, по-видимому, всерьез боялся потерять зрение. Портила настроение охотнику и полная его беспомощность: он привык не бояться ни морозов, ни метелей. Уверенность в себе, в своей силе, в способности бороться с любыми трудностями была основной чертой его характера. А сейчас он превратился в беспомощного слепца.

Раствор кокаина, пущенный в воспаленные глаза, если бы и не ускорил выздоровление, то во всяком случае облегчил бы страдания. Но Журавлев категорически от него отказался. Он принадлежал к числу тех людей, которые не любят лечиться и верят в силы своего организма больше, чем во все лекарства.

Снежную слепоту я испытывал на себе, знал, что она вызывает мучительные боли и делает человека беспомощным, но также хорошо знал, что если не запустить болезнь, то она скоро проходит, не оставив никакого следа. И лечение ее проще простого. Самым надежным средством против нее, проверенным бесчисленное количество раз на практике, является темнота. Для полного излечения иногда бывает достаточно всего лишь одного-двух дней, проведенных в темном помещении или просто с завязанными глазами.

Каких-либо особых волнений за исход болезни Журавлева пока не было. Двух-трехдневная задержка не грозила нам катастрофическим нарушением планов, тем более что мы и без этого имели причину на некоторую задержку: при спуске с ледника я разбил передок своих саней, и нужен был день для их ремонта.

Более серьезная опасность пришла с другой стороны. Арктика дала очередной «концерт», доставивший нам куда больше хлопот и переживаний, чем вынужденная задержка.

Обсудив создавшееся положение, мы, наконец, крепко заснули. Но через несколько часов были разбужены ветром. Он был очень странным: каждую минуту менял направление, то спадал, то с силой обрушивался на палатку и, как бы ощупывая ее и проверяя прочность креплений, дергал то за одну стропу, то за другую. Парусина вздрагивала, трепетала и оглушительно хлопала под его напором.

Выглянув из палатки, я увидел необычную картину. Над морскими льдами, километрах в 5—7 от лагеря, крутилось несколько огромных снежных вихрей. Это были настоящие снежные смерчи. Внешне они напоминали вихри над степными дорогами в знойный летний день, только в сотни раз превосходили их по размерам. В своем бешеном круговороте они то приближались к лагерю, то отодвигались к морю.