Николай Мордвинов - Дневники

«Отелло» собирает аншлаги.

Ура!

От первого выхода до последнего слова хватило голоса, и сил, и темперамента. Каждый новый акт шел на повышение. И первое появление было взято «не из ничего».

Но на это много сил уходит.

Очень много сил.

Но, видимо, так и надо играть.

И реакция другая.

Секрет-то все-таки не в технике, она сама собой разумеется, не в подготовленности всего аппарата, а в огромной отдаче, во вдохновенном воображении.

После спектакля говорил с Бояджиевым, он принес в театр свою пьесу[188], спектакль не смотрел.

Рубен Симонов мне говорил, что слезы и пр[очее] может сделать всякий.

— Нет, ты мне технически создай роль, но так, чтобы она вызвала такой эффект. Возможно это, по-твоему, или нет? По-моему, нет.

— А если он своим искусством это доказывает в каждой роли! — ответил Бояджиев.

Много говорил с Бояджиевым.

Начал о его пьесе. Браковал. Слушать ему это не нравится. Да и что говорить, слушать неприятное очень трудно, а еще труднее в неприятном услышать для тебя полезное.

— Мечтаем, чтобы ты играл главную роль. На тебя писали.

— Склочная пьеса, Гриша. Хамство — оно надоело. Тема обмельчена ссорами, не простят нам этого. Делайте интеллектуальных людей. По характеру — мудрых. Не снимая темперамента, вкуса побольше… и многое другое.

Невольно разговор перешел на моего Отелло и мой концерт.

— У тебя в Отелло намечаются новые точки зрения на образ, но он не поднят. Ты бы посмотрел Хораву. Это не твоя роль. Потому что нет в тебе нужных качеств, у тебя и «Демон» не прозвучал. Твои роли романтические. Романтические через сегодняшнее видение мира. Через действительность, реализм, сегодняшнее. Поэтому «Чудра» и Шолохов у тебя получаются блестяще. Поэтому Кавалер окрашен тобой в такие теплые тона, что комедия звучит у тебя задушевно, хотя и бравурно. А Отелло не твоя роль. И это общее мнение.

— А отчего же зал всегда переполнен? Отчего же спрашивают, я ли играю? А отчего в зале плачут?

— Ну, в зависимости кто спрашивает, кто плачет…

— Девочки, хочешь сказать?

— Не обязательно. И взрослым можно не верить…

— Вот я так в последнее время и решил делать. Нет, Гриша, я решил, что эту роль я сыграю, что она моя роль. Вы все, ты, Морозов, Юзовский и другие, кто с вами, совсем было сбили меня с толку, да чуть было не утопили. Теперь я выбираюсь и, уверен, выплыву!

1/III

Пересмотрел в памяти весь вчерашний разговор, и что-то мне стыдно стало.

Может, мною начинает владеть уязвленное самолюбие?

Много очень говорю, часто очень доказываю!

На сцене это надо делать, а не в спорах.

Хотя состояние понятное.

Ведь вот Бояджиев обиделся на статью о нем, напечатанную в «Советском искусстве». Особенно на статью Коварского[189]. Больше того, назвал их подлыми. Больше того, решил уйти из критиков. Больше того, решил уйти от современности и заняться средневековым театром…

Но тем не менее довольно об этом, довольно негодовать словами. Пора «негодовать делом».

13/IV

Я лично не хочу любоваться Тригориным.

Ю.А. говорит, что я смотрю упрощенчески.

А я не понимаю, как можно сейчас играть эти роли иначе! И, боюсь, спектакль, трактованный по Ю.А., не будет принят современным зрителем. Я говорю, что Тригорина я не люблю и играть его надо с четким отношением к нему. Точное и четкое отношение надо найти постановщику спектакля и ко всем другим персонажам «Чайки», иначе может получиться конфуз…

«Я не моралист… Я оптимист, не нытик», — говорит Чехов.

Али в эти слова мало отношения вложено? А кроме того, он — русский патриот. «Скверно вы живете, господа!» Он не мог не знать цены тем, кого писал.

У него нет щедринского сарказма, нет и стиха, «облитого горечью и злостью», он не бьет наотмашь.

Но есть точное знание, что скверно живут эти господа.

Знал, как надо жить не скверно.

А человек, не имеющий никакого отношения к добру и злу, — да человек ли он?

Чехов — человек.

Мне кажется, что у Чехова отношения выражены точно:

«Что же от вас требовать-то, дорогие господа, пусть на вас посмотрят другие, может быть, это у них отобьет охоту походить на вас».

1/V

События-то, события-то какие!

Войска армий соединились!

Наши в Берлине!

9/V

Речь, которую я говорил на Пушкинской площади.

«Товарищи, друзья, сестры, братья! Мужчины и женщины!

Юноши и девушки!

Сегодня день Победы оружия нашей Родины.

Сегодня день Победы гуманизма, свободы, демократии!

Сегодня Русь переживает один из самых великих дней своей истории.

Многие, очень многие тысячи жизней — самых молодых, горячих, талантливых, сильных, светлых — положили свои головы, чтобы Родина продолжала жить, справедливость — совершенствовать жизнь, правда — ковать счастье людей.

Предлагаю почтить память героев, что врезали свои горящие самолеты в самое пекло врага, что собою закрывали амбразуры дотов, что бросали свои тела под танки, взрывая эту нечисть своими сердцами, и тех, кто менее заметным, но также вдохновенным и полным подвига трудом делал победу и пал на этом посту.

Предлагаю почтить память их, как и память того последнего солдата, который отдал вчера свою героическую жизнь на поле брани, который своей кровью и смертью скрепил славу родной Красной Армии.

Предлагаю почтить светлую память их минутным молчанием!

Вспомните в это чудесное утро человечества, в это трепетное утро весны, когда из истории, поджав хвосты, уходило все смрадное и поганое — гитлеровский фашистский штаб с его приспешниками и последователями, когда человечество вырвало, наконец, у издыхавшего зверя его окровавленные когти — в это утро даже солнце не захотело скрыться за вчерашним, благодатным дождем.

Сегодня человечество вогнало бесславный осиновый кол в могилу фашистской Германии.

Цивилизация спасена.

Великий народ в лице его армии и тыла совершил великое!

Он сделал то, к чему был призван!

Он создал то, на что был способен!

Товарищи, начинается новая страница светлой жизни!

Сегодня вместе с поэтом хочется воскликнуть:

Да здравствует Разум!

Да здравствует солнце,

Да скроется тьма!

Слава героям, павшим за свободу и независимость нашей Родины!

Слава чудо-богатырям воинам!

Слава офицерам, генералам!

Слава маршалам!

Слава народу нашему!»

10/V