Георгий Гачев - Как я преподавал в Америке

— А что, ты с самого начала перестройки так полагал?

— Да нет, увлекся вместе со всеми — созерцать, как забивали Быка государства, партии — неуклюжего, огромного. А теперь, когда забили, вижу, что им и в нем мы жили и дышали, и беречь было надо и лечить, а не забить, хамски хохоча и надругива- ясь, — и начинать строить нового уродца… Что тебе Бах лучше играется при бесхолестерольной пище и при компьютерах кругом, нежели в Одессе иль в Москве при «застое»?

Итак, спокойно, мой друг, Га-ЧЕВ! Мой «ШЕФ». Илья — твой «шеф»? Генерал-аншеф?

Прошелся утром по улочкам зеленым Нью-Йорка — представь! и вот ввел себя в РИТМ свой.

Вчера, когда мимо кладбища проехали, я перекрестился, увидя кресты, и Суконик меня:

— Ты что — ВЕРУЕШЬ?

— Ну — кладбище, воздать, знак опамятования — это крещение.

— Нет, ты скажи: веруешь или нет? Если да — то ведь целиком надо: со Вторым пришествием и проч.

Я рассердился:

— Почему «надо» и «целиком»? Всякий символ Веры — рационализация религии. Я человек религиозный — в смысле восхищения Бытием сверх меня. А какие там уставы мне попредписа- ли — это ихнее дело учено-богословское, синагогальное. А мне достаточно просто — ЛЮБИТЬ! А их уставы — просто в некую помощь. Так что у каждого человека — свой вариант религии и образа Бога.

— Ну, это не ВЕРА. Это — эстетическое отношение…

— Да нет, и этическое. Когда зачую себя в страдании или вине, тогда душа заплачет и закается — и Христос помогает.

— «Эстетик» и «этик» — это я в смысле Кьеркегора.

— «Эстетик» более христианок. Эстетик — любит. Этик — судит.

Вон Суконики Баха с утра — Мессу крутят. Как звучит чисто! Здесь, в отлаженном мире быта, способнее своим делом заниматься и совершенствоваться и не замечать внешнего. Правда, и здесь Мир ЛЕЗЕТ, но соблазняя сластью новой: удобством или продуктом, впутывая в себя, и на него работать и деньги для новой утехи зарабатывать. У нас же мир жуток и неуклюж — весь нелеп и мучает своими шевелениями-перетасовками — этого животного, нелепо скроенного, — и снова его перешивать! Новые лоскутья тасовать…

Да, профессионалами и совершенствами быть тут способнее. Если мир тебя признает и оценит… А если нет — как тебя бы, конечно, нелепого утописта-нарциссиста, — то пришлось бы бегать искать работу…

Когда вчера в магазин за овощами-фруктами заехали, и все ломится, и кругом мирная сладкая жизнь, — во мне вздымалась злоба плебея: все это — на бедности несчастных, как мы. Или в Африке, Азии и везде… Хотя и везде своим порядком живут. Это лишь мы такие нелепые и глупые — все перестраиваемся.

И опять это МЫ навязывается.

На столе (Иннина дня рождения) были — семга, брынза козья, маслины, яйца под майонезом, язык, помидоры-огурцы, икра баклажанная, сыры, ветчины-салями, соусы, суп, торт, шампанское, вино, виски, чай, салаты…

И я нашими оттуда глазами на все это смотрел.

Но ведь и у нас почти такое же было в «застой» — чуть хуже, но ведь могли пировать и застолья делать.

Обожравшися я всего — и с утра: сыр, ветчину, торт. Где моя кукуруза и яблочки — в Миддлтауне, здоровая пища, бедная? Осталась кошелка кукурузы — будут там смеяться надо мной Присцилла и Дубровка, что в мой апартамент вселяется: вон, оказывается, чем Гачев-жмот питался!

Откинулся — смотрю: рояль, пианино, кресла, мебель. Чужой дом, чужой уют.

Ну дай-ка газеты посмотрю — раззадорюсь «Россию» писать…

Нет денег = беда. есть = тоже беда

23.12.91. Мое сладострастье! Начинается! Присесть поутру у окошечка за машиночку — и очухаться, отдуматься на приволье и беззаботье. Волнения во мне мелкие и мыслишки: что делать с восемью тысячами долларов, что вот у меня сейчас есть заработанные? Везти туда — там надо на прожитие, и, может, Ларисе мастерскую или на обмен: нам улучшить жилье — с приплатой. Тогда все надо туда. Но — сомневаюсь, что мы расшевелимся сразу на обмен и поиск квартиры; а где держать деньги? В банке — не выдадут. Дома — страшновато: как бабки в кубышке. И как провозить — на таможне чтоб не мигнули, если объявлю — и нас не выследили и?.. «Трэвел-чеки» — выход; но опять же провоз и где держать?..

Другой вариант: раздробить сумму — оставить тут часть у Су- коника: мне на книгу тысчонку, может; потом Светлана приедет в следующем году — и я, может. Значит, тысячи две у Суконика оставить. Или три? Димка вообще звонил вчера и говорит: с собой 500–800, а прочее чтоб Суконик ему в швейцарский банк перевел. Но ведь не докличешься его, коли надо будет: всегда он найдет предлог, что лучше у него держать. Да и через кого — переправлять будет? Суконики надежнее. Или три и даже четыре у него оставить? В сущности, сколько мне надо сразу туда? Чтоб год этот и другой пережить? Д^е-три. Если затеем что с квартирой — тогда дадим сигнал — переведут…

А с другой стороны — связываться? Проситься? Каких-то им людей искать? А у меня дома что делать двум тысячам, что пяти, — один хрен, одна опасность. Так что оставлю-ка 2 у Суконика — как резерв, а на тысячу куплю и провезу, на 5 тысяч — трэвел-чеков.

Да, так, пожалуй, надо поступить.

Вчера тут, у Инны, на день рождения Яновы приходили: он — политолог-историк, с моделями насчет России. Жена его, Лида, тоже говорит: с детьми в денежные счеты входить — только портить отношения. Как Димка ни хорош, но ведь не проявлял интереса к сестрам и мне эти годы, уже трудные. Мог бы и Насте на полеты в Мексику долларов подкинуть: знал, что там бедные, и мы…

Алик Суконик ликует: «Оказывается, ты — трус! Как мой папочка!» Да, фобия вступила: что таможенник мигнет через барьер своему человечку, те выследят — и придут грабить-уби- вать… Навлеку беду на себя и семью — жидким нашим «богатством».

Естественно, о Союзе и России говорили.

— Ну, теперь русские узнают, что такое быть меньшинством — на других землях-странах: судьбу еврейства испытают. Поплатятся теперь!..

Видно, с детства унижение помнится. Мне же, с женой русской и детьми, — жалко и сострадательно.

Вообще у эмигрантов из России есть такой нажим: честить ее и казнить — в оправдание эмиграции, дополнительные аргументы во успокоение совести все время подыскивать. Я бы — тоже мог. Но завяз там, пророс, как гниющее зерно в сыром амбаре: и ни посева, ни корма на будущее сухого. Так и я со своими писаниями: в свое время не посеяны и не взошли, а на будущее уже годиться не будут: протухнут от сырости жизни в них, что уже уйдет, умрет. А с другой стороны, — много слишком, и не транспортабельно для переезда, и никому не нужно в такой глупой форме — многословных дневников…

А вообще-то в Америке можно жить приезжим людям — легко: все — приезжие, одна судьба, в отличие от европейских стран, где чужак — чужаки есть, маргинал…