Алевтина Рассказова - Корейская гейша. История Екатерины Бэйли

Я потеряла точку опоры, и земля закачалась под ногами. Жадно озираясь по сторонам, я искала хоть какой-то поддержки, но тщетно: пустая скамейка, равнодушный асфальт, витрина магазина, легкомысленно поблескивающая огоньками…

«Нет, нет, нет, нет нетнетнет!» – в звенящей тишине пульсирующей болью забилась жилка на виске. «Нет!» – эхом отзывалось где-то в сердце. «Нет!» – взрывалось внутри, растекаясь по всему телу и уходя куда-то вниз – в уплывающую из-под ног землю. Как будто бы эти «нет!» могли развернуть время вспять и все поправить, изменить, стереть…

Я так и стояла, глядя на трубку и повторяя «нет!», словно зачарованная, когда возле меня остановилась машина, едва не прокатившись колесами по ногам.

– Эй, ты чего? – тревожно уточнила голова Шпика, высунувшаяся из отрытого окна машины.

– Мой муж… только что… предложил мне… найти себе нового мужа, – с трудом выдавила я, облизывая пересохшие от волнения губы.

– Наконец-то, – буркнул он. – Давно пора. Предложил – вот и ищи! Чего стоишь?!

Я села на асфальт и заплакала.

– Ну, перестань, – Шпик вылез из машины и устроился рядом. Крепко обняв меня за плечи, он принялся бормотать что-то на ухо, пытаясь хоть как-то утешить.

Мимо прошла Рита.

Заметив меня со Шпиком, она вернулась и стала допытываться, что случилось. Я рассказала о предложении Санни, и она тут же понеслась домой за валерьянкой.

– Послушай, ну может, он не это имел в виду? Может, он погорячился просто? – высказывала она «спасительные» версии, вливая в меня щедрую порцию принесенного успокоительного.

– Может, и не имел, но мне как-то от таких слов все равно неприятно. Даже если завтра он перезвонит и скажет, что просто погорячился – мне легче не станет. Такие слова не забываются.

– Я понимаю. Но не расстраивайся, помиритесь еще! – бодро заверяла она.

Я не возражала, так как в тот момент мне хотелось одного: чтобы меня оставили в покое и перестали убеждать, что все еще будет хорошо.

Рита поохала еще немного и вскоре ушла домой.

– Безумно хочу напиться, – заявила я Шпику.

– Заходи после работы. Я буду дома, – просто ответил он.

Вечером, с трудом доработав оставшиеся часы, я направилась прямиком к нему.

Шпик, как обычно, сидел на любимой веранде, потягивая пиво из своего неизменного бокала и куря сигарету за сигаретой.

– Извини, что нагружаю тебя своими проблемами, но мне нужно поговорить с кем-то, кто достаточно сумасшедший, чтобы понять, – начала я, присев рядом и достав пиво из мини-холодильника, всегда стоявшего здесь же.

Шпик усмехнулся:

– Тогда ты – по адресу.

– Понимаешь, мне с некоторых пор жизнь надоела…, – начала я и запнулась, не зная как поточнее выразить свои чувства.

Шпик повел удивленно бровью, но ничего не сказал, давая мне возможность собраться с мыслями, чтобы продолжить.

– …Понимаешь, для меня этот брак – не просто штамп в паспорте. Можно сказать, что он – моя вера… Как кто-то верит в Бога, так я – верила в Любовь. В нашу любовь, – на пару секунд я остановилась, чтобы перевести дух и продолжить, но тут мой взгляд непроизвольно соскользнул на руки, где с удивлением обнаружилась бутылка пива, которую я давно уже достала из холодильника, но так пока и не открыла – я про нее просто забыла. – …Вот. А сегодня я окончательно потеряла свою веру. И я не знаю, зачем мне жить дальше… Знаешь, я постоянно думаю о том, что жизнь потеряла смысл, о… ну, сам понимаешь, – я имела в виду ни что иное, как самоубийство.

Кажется, мой разум в тот день окончательно помутился, и единственный выход, который мне виделся, был именно в этом – покончить с собой.

– Очень даже понимаю. Я тоже постоянно об этом думаю. С тех пор как стало ясно, что жене моей нужны только деньги, а сам я ей – по боку, то только и думаю, что все это можно решить очень просто, – тут он посмотрел мне прямо в глаза и очень серьезно продолжил. – А вот ты – молодая, и у тебя вся жизнь впереди. Да, я знаю, сейчас тебе так не кажется, но настанет момент, когда ты об этом уроде вспоминать будешь лишь с отвращением.

– Боюсь, до этого момента я не доживу, – невесело ухмыльнулась я. – Мне сейчас так хреново, что даже задумываться о завтрашнем дне неохота, – я тяжело вздохнула и принялась-таки за пиво, пока оно не стало совсем теплым. – … А у тебя, между прочим, дети есть – о них хотя бы подумай! – теперь уже я принялась отговаривать его от последнего шага. – Они же скучать по тебе будут!

– Дети уже взрослые. Я им давно не нужен, – возразил он тихо.

– Зря ты так. По себе знаю, как сильно я скучала бы по родителям, если бы, ни дай Бог, с ними что-то случилось.

– Может быть, – пожал он плечом и затянулся сигаретой. – Хотя, мне уже все равно.

Мы оба замолчали, задумавшись каждый о своем.

– …Я боюсь оставаться в доме один, – произнес Шпик, глядя куда-то вдаль. – Когда я был с женой, то чувствовал себя защищенным. А сейчас – нет. Поэтому я и пью так много. Чтобы заснуть.

– Да брось! Ты же драться умеешь, да и высокий, вон, какой! – засмеялась я.

– Ты не понимаешь, – возразил он и перевел взгляд на меня.

По его лицу я поняла, что дело тут не в темноте или ворах.

– Меня изнасиловали, когда мне было лет восемь.

– Как???!!! – не поверила я ушам.

– Я в больнице лежал – мне операцию на легком делали. Я был под наркозом, и не мог ни пошевелиться, ни крикнуть… Помню только, как какой-то козел меня насиловал, а ни лица его, ни примет не помню… Медсестра нашла меня утром. Я был без сознания, все лицо в сперме… И это – в католическом госпитале! – усмехнулся он сквозь слезы.

– Боже мой, мне так жаль! – я не знала, что на это сказать.

Описанное настолько ясно предстало перед глазами, что мне самой стало трудно дышать. В этот момент я почувствовала себя полной идиоткой: на его фоне мои собственные проблемы показались столь мелкими и глупыми, что мысли о самоубийстве на время вылетели из моей дурной головы.

– Раньше я был самым добрым, самым спокойным ребенком в семье, а после – меня как подменили: стал грубить, на неприятности нарываться; дрался со всеми подряд… Я до сих пор не могу спать один: мне постоянно кошмары снятся и кажется, что кто-то крадется, – рассказывал он, уже не сдерживая рыданий.

Утешая его, я и сама понемногу «оттаивала».

Так и просидели мы почти до утра, по очереди отговаривая друг друга от самоубийства. Именно тогда мы со Шпиком стали лучшими друзьями. Ведь мы оба находились в таком глубоком дерьме, выбраться из которого в одиночку было уже не под силу.

Как два утопающих, мы из последних сил тянули друг друга, не давая сорваться в пропасть отчаяния и умереть. В те сложные дни мы стали значить друг для друга намного больше, чем просто друзья – мы понимали. Так, как никто другой не смог бы понять. Так, как понимают боль товарища соседи по палате, только что перенесшие одинаковые операции и совершенно точно знающие, каково сейчас тому, кто рядом. Никому другому этого не понять, – только им.