Теннесси Уильямс - Мемуары

— Думаю, что да, — ледяным тоном ответила миссис Эдвина.

Немного позже я заявил, что соглашусь лечь в больницу, если за мной пришлют «скорую помощь». Дейкин отговорил меня. Он усадил меня в свою машину и отвез в больницу Барнакля. Там меня сначала уложили в Отделение Королевы[81] — я не придумал это название, так оно и было. Это довольно роскошное отделение для больных «средней тяжести». Заботу обо мне взяли на себя три невропатолога и один интерн.

Все, что я помню о первом дне пребывания в Отделении Королевы — это как я лежал на кровати и смотрел телевизор. Все программы казались мне направленными лично против меня с хорошо замаскированной враждебностью, даже мыльная опера Ширли Бут поразила угрозами непосредственно мне.

Около шести вечера вошел ухмыляющийся Дейкин с букетиком желтых цветов и несколькими удивительно бездарными карандашными рисунками, выполненными для моего удовольствия двумя его приемными дочерьми.

Торжественным шагом вступила мать — маленький прусский офицер в юбке.

Совершенно очевидно, что надвигалось нечто угрожающее. Я почувствовал это, с необыкновенной ловкостью вскочил с кровати, заявил: «Я немедленно отправляюсь домой», и помчался к шкафу, чтобы взять свою одежду.

— Нет, нет, сынок, тебе нельзя.

— Или вы немедленно везете меня домой, иди я иду пешком.

Я живо оделся — непрерывно выкрикивая оскорбления в адрес Дейкина.

— Будьте прокляты вы все, и ты, и обе твои приемные дочери. Как ты смел дать им нашу фамилию!

— Я не собираюсь сидеть тут и выслушивать оскорбления! (Это Дейкин.)

Полностью одетый и полностью потерявший рассудок, я вышел в коридор и пошел к лифту. Я уже хотел в него войти, как дорогу мне преградил дюжий молодой человек в больничной униформе. Помню, что он был блондином с мясистым насмешливым лицом.

Разъярившись и осыпая всех ругательствами, я вернулся за ним в палату, где мама выпрашивала у медсестры нюхательную соль. О Господи!

Ей тоже здорово досталось от меня.

— Зачем женщины рожают на свет детей, а потом губят их?

(Я до сих пор считаю это неплохим вопросом.)

Миссис Эдвина ответила — искренне ли? — «Я определенно не понимаю, все ли мы делаем правильно».

Я снова повернулся в направлении коридора, но на этот раз двери были заблокированы инвалидным креслом с ремнями и целым отрядом интернов.

Осознав свое поражение, я отказался от борьбы.

Я прижал к себе сумку, в которой была выпивка, таблетки, пузырек с амфетамином, и крепко ее держал — а меня ремнями привязали к креслу и покатили из отделения Королевы в палату для буйных — там мою сумку у меня отобрали, и с этого момента — темнота…

Я и палате для буйных отделения Фриггинза больницы Барнакля. Я уже говорил, что погрузился в темноту, так оно и было — как только у меня отобрали мою сумку.

Попробую рассказать вам — насколько смогу — о моем самом близком соприкосновении со смертью.

Я погрузился в темноту, но не знал, был при смерти или нет.

И не знал, сколько продолжались конвульсии. Помню только, что всего за одно утро было три приступа, и что была остановка сердца, и это единственное во время всего этого апокалипсиса, что вспоминается ясно, потому что я почувствовал во время своих конвульсий внезапную острую боль остановившегося сердца.

Я прошел период абсолютной фантазии.

Помню, что меня привязали к столу и куда-то катили. Но не давали никаких лекарств.

Я отказываюсь приписывать паранойе мои подозрения, что тамошний врач настаивал на том, чтобы немедленно подвергнуть меня насильственной смерти — и был очень близок к выполнению своих планов.

Помню чрезвычайно важные события, происходившие или не происходившие — вечером после конвульсий.

Я медленно, медленно иду по коридору к освещенной комнате и распеваю стихотворение.

Повторяющаяся строчка каждого куплета — «Искупление, искупление». И, медленно двигаясь по коридору, я иду преувеличенно жеманной «пидовочьей» походкой. О чем и пел? О рождении моего брата Дейкина, когда мне было восемь лет, о том, как я увидел в первый раз, как он сосет обнаженную грудь моей матери в больнице Сент-Луиса.

«Искупление» чего? Никогда не высказывавшегося братского соперничества с ним, наверное. И искупление «преступлений» моей любовной жизни с мальчиками и молодыми людьми.

Правда в том, что мне не хочется возвращаться к временам, проведенным в отделении Фриггинза больницы Барнакля в городе Св. Скверны. Все это честно изложено документальным образом в «Что дальше на повестке дня, мистер Уильямс?»

Приведу только то немногое, что пропущено в «стихотворении».

После конвульсий и неопределенного периода бреда я проснулся в узкой палате, в кровати с решетками с обеих сторон — похожей на большую детскую кроватку. «Я проснулся» — значит, что я открыл глаза и приобрел некую способность размышлять, но на самом деле я не просыпался еще час или два, потому что ничего не помнил и не мог сообразить, где нахожусь.

Осознание было подобно смерти.

Странные фигуры проплывали мимо моей двери, ведущей в узкий коридор, я не верил, что они реальны. Я буквально думал, что сплю.

Не думаю, что у меня были посетители, кажется, мне даже не приносили еду — по крайней мере, я ничего подобного не помню.

Но вечером я был уже за пределами своей палаты — с Дейкином в «дневной комнате». На его лице было что-то вроде торжествующей глупой улыбки, он принес копию журнала «Эсквайр», номер с ужасающей статьей под названием «Сон Теннесси Уильямса» — и первыми его словами, наряду с ухмылкой и сердечным рукопожатием, был убийственный вопрос: «Ты знаешь, что у тебя была остановка сердца? И несколько конвульсий?»

Потом он оставил мне журнал и, ухмыляясь, удалился, а я начал отчаянные попытки стать собой — в отделении для буйных.

Каким образом я там «буйствовал»?

Я как на службу ходил на их обеды и ужины, а все остальное время лежал, свернувшись, как беззащитное животное, в уголке, пока тянулась страшная видимость дней и ночей, шло непрерывное представление ужасов — внутри моего черепа и снаружи.

Мне было суждено выжить.

Короткие моменты «выживания».

Громадная санитарка с крупной германской светловолосой головой и застывшей гримасой торжествующей власти ходит и ходит вокруг, руки разведены, как у борца, готовящегося схватить соперника — вылитая мисс Ротшильд, и позвольте вам сказать: я при ней рта не открыл!

Кстати о ртах. В палате лежал фантастически явный педераст среднего возраста, он все время разгуливал взад и вперед — прекрасная пара мисс Ротшильд! — и, прогуливаясь, непрерывно поправлял порхающими пальчиками свои седые волосы, и однажды горячий ирландец-мужлан вскочил и кулаком врезал ему по зубам — это был самый страшный удар, какой я видел в жизни. Все передние зубы бедного педераста были выбиты, как будто его ударили кузнечным молотом. Несколько дней его лицо напоминало задницу бабуина, рот разнесло до самого носа, а внутренность его напоминала кровавое месиво. Но это ни в коей мере не отразилось на его заботе о своих седых волосах, его пальцы продолжали порхать по тщательно уложенным локонам.