Сергей Литвинов - Как я изменил свою жизнь к лучшему

Ну, как это назовешь?..

Ни одну из тех девушек – как поступавших, так и разводивших нас – я потом никогда не видела ни в кино, ни в одном из театров Москвы и Питера.

Да и Бог с ними со всеми.

Меня ждала Рига и Вадим!

Любов-в-в-в…

Перед тем как отпустить доченьку в Ригу, мама посадила меня напротив и пояснила, что лучше бы мне свою девичью честь сохранить до замужества, в интимные отношения вступать не торопиться. Да и вообще ни с чем не торопиться…

– Слетай в гости, познакомься с его родственниками, присмотрись к самому Вадиму – и не спеши. Надо все обсудить, решить, подумать. Да и поступить тебе в институт нормальный надо.

Доченька покивала, пропустив все наставления мимо ушей, и вперед – в Ригу!

В очередной раз восхищусь своими родителями и поражусь их мудрости и терпению, особенно маминому, ибо в основном на ее плечи легли все проблемы и тяготы, которые я устраивала самой себе, а заодно – и близким.

Родителям моим Вадим не нравился. Категорически.

Вот не понравился сразу.

– Не твой это человек, – сказал папа.

Мама согласилась с ним молча. Но никто из них – ни папа, ни мама – отговаривать меня съездить к жениху прибалтийскому или выходить за него замуж даже и не пытались.

– Это твоя жизнь, и как бы он нам не нравился, но отговаривать тебя мы не станем. Мы свое мнение высказали, а решать ты будешь сама, – сказала мама.

Да уж, вот тебе и ответственность настоящая во весь рост!

Но я поражаюсь! Как мама все это терпела – то мои поступления на артистки, то эти полеты в Ригу и Москву – я же продолжила поступать в Москве! И они дали мне денег – и на поступление, и на Ригу, – а ведь зарабатывали, как все тогда в стране: не разгонишься. Мама начала подрабатывать репетиторством – брала учеников.

А я летала!

Крым – Москва – Рига, Рига – Крым – Москва… и так далее.

С мечтами о великой актрисе было покончено, и меня попробовали пристроить в институт легкой промышленности на факультет дизайна, который моя любимейшая московская родственница Валюша закончила когда-то сама и имела там хорошие знакомства и какие-то связи.

Однако оказалось, что по знакомству туда тоже не сильно попадешь: конкурс был приличный, не задрипанный институтик какой-нибудь, а вполне серьезный. И главное: надо было сдавать рисунок на вступительных экзаменах.

Какой рисунок?! Я отродясь никогда не рисовала ничего, кроме цветов в детском саду, в глубоком младенческом возрасте. Чертила хорошо, это да, а чтобы рисовать….

Но Валюха выдала мне лист бумаги, карандаши, смастерила что-то вроде натюрморта из скомканной вокруг кувшина дорожки на полу, набросанных вокруг него клубней картошки и яблок, включила настольную лампу, направив ее свет на эту инсталляцию, выключила верхний свет, зевнула и сказала мне:

– Пиши.

Развернулась на диване к стенке и уснула.

А я и писала всю ночь.

Утром она проснулась, протянула руку вниз, где я спала прямо на полу, держа в руке свой рисунок, вытянула у меня из пальцев ватман, посмотрела и вынесла вердикт:

– Нормально, справишься.

Рисунок я сдала на четыре. Представляете?!

И срезалась на остальных экзаменах, не добрав полбалла для поступления.

Но мне было совершенно не до поступлений и остальной ерунды! У меня же – любовь, и я собиралась замуж. Все по-взрослому и серьезно!

В первый раз, прилетев в Ригу, я пережила целый букет потрясений и открытий.

Ну, во-первых, мой любимый Вадим проживал вместе с мамой в старой части города – не той, что совсем уж старинная, а чуть «посвежей», но тоже «сильно исторической». В квартире с потолками метра четыре, с полом из дубовых досок, с высоченными дверными проемами, в доме совершенно уникальной архитектуры.

Во-вторых, и, наверное, в главных, – родня!

О господи! Свекровь!

Я как-то совершенно забыла, что дополнительным пакетом к любимому мужчине прилагаются его родственники, и мама – в первую очередь.

А мама у нас та еще была, я вам скажу! Наполовину латышка, наполовину полячка – Людвика Брониславовна!

И полностью полячка по характеру.

Моим родителям Людвика Брониславовна ответила глубокой взаимностью – я ей не понравилась категорически и целиком. Какая-то русская невестка ее не устраивала абсолютно. Если честно, ее вообще-то никакая невестка не устраивала, одна у нее уже имелась – жена старшего сына, с ней она поддерживала холодный нейтралитет.

Живем порознь, видимся редко – и слава богу!

Кстати, муж ее, отец Вадима и его брата, был со всех сторон русским, так что особо выступать по национальному вопросу Людвика Брониславовна не могла. Да и времена стояли еще глубоко советские – тогда мало кто высказывал свои претензии по этому вопросу. По крайней мере, открыто.

А вот по поводу меня как личности мама Вадима проходилась с удовольствием, огоньком и нескрываемым сарказмом.

– А как это вы, Таня, из артисток в телефонистки скатились?

– Не поступила, – мило улыбалась я в ответ.

– А мы тут думали-надеялись, что с актрисой породнимся…

И впервые в жизни мне приходилось терпеть, улыбаться, помалкивать, что давалось особенно тяжело при моем характере.

А куда деваться? В этой огромной квартире мне выделили место на диване в гостиной, с которого на вторую ночь долгими горячими уговорами я была переведена Вадимом в его комнату на его кровать. На что утром Людвика Брониславовна мимоходом заметила язвительно:

– Ну что, согрешила? Ай-яй-яй, а такие интеллигентные родители, – и, довольно улыбнувшись, отправилась на работу.

Уклад и быт этой семьи настолько отличался от моей, от того, к чему привыкла я, что приходилось все чаще и чаще помалкивать и учиться принимать обстоятельства такими, какие они есть, коль уж я тут в невесты намылилась.

Отношения мамы с сыновьями и братьев между собой больше напоминали соревнования, чем родственную близость. Или мне так по молодости и неопытности казалось…

Вадим позволял себе частенько вступать в препирательства с матерью тоном «кто в доме хозяин» или «я мужик, значит, по определению умней и лучше знаю, что делать». Но Людвика Брониславовна не обращала внимания на его замашки альфа-самца и гнула свою руководящую линию. Дебаты на эту тему происходили между ними каждый день в разной степени интенсивности и накала.

Иногда забегавший в гости старший брат Вадима примыкал то к одной стороне, то к другой, и все вместе они дебатировали еще громче и жарче, частенько продолжая эти разборки за столом с ужином и бутылочкой.

Все это происходило либо рано утром, либо вечером, поскольку все работали.

Практически сразу после возвращения из армии, после поездки Вадима в Крым ко мне, Людвика Брониславовна устроила сына работать на завод. Ах да, я забыла упомянуть, что мой любимый имел вполне уважаемую профессию машиниста-слесаря какого-то там разряда, которую честно получил в ПТУ. Дальше учиться он не намеревался, считал это пустым времяпровождением, аргументируя свою правоту тем, что никто в его семье не имел высшего образования, и жили они при этом всегда в достатке и припеваючи, зная, где, что и как можно стибрить и прибрать и где – выгодно подзаработать своей профессией.