Пол Теру - Старый патагонский экспресс

К примеру, среди старшего поколения жителей Флориды (которую очень сильно напоминает мне Коста-Рика) главным желанием является провести в комфорте и покое ту часть жизни, что еще осталась им здесь, на земле. Только нищие крестьяне нуждаются в вере в свое процветание в загробной жизни. Развивающийся класс желает получить все удовольствия на земле и попросту не имеет времени на религиозные обряды: это было совершенно очевидно в Коста-Рике. Случись в стране кризис — эпидемии, экономический спад, война, — ее жители обратятся к церкви с требованием чуда, вот только у представителей среднего класса нет лишнего времени для веры в чудеса. Они не отринут церковь окончательно, но скорее будут требовать решения проблемы у политиков или бизнесменов. Это делает их честными, но скучными людьми. Самый большой храм в Коста-Рике стоит в Картаго — базилика Пречистой Девы с ангелами, покровительницы Коста-Рики. Но в буклетах, посвященных Картаго, упоминается лишь о том, что через город проходит современное скоростное шоссе, что оттуда каждые пять минут отправляется автобус до Сан-Хосе, что там умеренный прохладный климат и что «вдобавок рядом расположен известный вулкан Ирацу». Ни одна брошюра не говорит о храме. Правда, базилику нельзя считать шедевром зодчества, но причина не в архитектуре. Просто в Коста-Рике люди скорее гордятся современным уровнем развития, отсутствием милитаризма, чудесным климатом, производительностью заводов и фабрик и даже вулканами, чем своими церквями. «Отличное медицинское обслуживание и современные больницы», — говорят о Сан-Хосе туристические путеводители, и это звучит не как похвальба, но как уверенная констатация факта. Расколотые землетрясениями соборы и статуи, рушащиеся на головы верующих, не отпугнули паству в других латиноамериканских странах от своих святынь, но, с другой стороны, чем еще им утешаться? И, что особенно важно, они сохранили искренность своей веры. Мирское общество в Коста-Рике сделало веру чем-то второстепенным, неопределенным — скорее историческое наследие из пыльных памятников, нежели ориентир для духовного воспитания. Наверное, именно поэтому граждане Коста-Рики стали наиболее предсказуемым народом в Латинской Америке и за недостатком религиозного рвения наиболее политизированным.

Тем временем и город, и церковь уже остались далеко позади. Мы проезжали один полустанок за другим, и с каждым разом пейзаж менялся: то перед нами открывалась равнина, то ущелье, то лысые пологие холмы, то поселок в нереальных огнях рекламы: зеленые дома, синие деревья и алая трава на лужайках, — и все яркие цвета приглушены тонкой кисеей пыли.

«Теперь мной овладело неудержимое желание посмотреть вниз. Я не мог, не хотел смотреть больше на стену и с каким-то безумным неизъяснимым чувством, в котором смешались ужас и облегчение, устремил взгляд в пропасть. Тут же мои пальцы судорожно вцепились в клин, и в сознании, как тень, промелькнула едва ощутимая надежда на спасение, но в то же мгновение всю душу мою наполнило желание упасть…»

Миновав еще около пятидесяти миль — все в удушающей жаре, — железная дорога устремилась по прямой, в вагоне появились продавщицы съестного — восточного вида темноглазые женщины и девушки в шалях и длинных юбках. Они несли корзины, полные апельсинов, мандаринов, манго и бумажных кульков с жареными орехами и кешью. Впереди за обширным полем синели воды озера. Поезд поднимался вверх: под яркими солнечными лучами озеро нестерпимо сверкало и даже отдавало белым цветом.

Любительница хвататься за коленки все еще сидела рядом со мной.

— Это озеро?

— Это океан, — сказала она.

Тихий океан! Я дико оглянулся, все еще не веря ей, и снова уткнулся в книгу. Когда я снова поднял взгляд, мы двигались по узкому перешейку к Пунтаренасу.

На этом клочке земли почти не было деревьев. Здесь помещались лишь железная дорога, автомобильное шоссе и ряд домов — больше ничего. На океанской стороне были пришвартованы морские грузовые суда, на защищенной стороне — парусные яхты и моторные катера. Без всякой видимой причины где-то посередине перешейка мы встали и стояли около двадцати минут. Душный воздух врывался в окна вагона и шевелил занавески, у подножия насыпи лизали камни ленивые волны. Солнце опустилось к самому горизонту, оно насквозь просвечивало вагон и раскаляло его еще сильнее. Пассажиры устали и молчали. Единственными звуками были шум моря и шум ветра. С левой стороны поезда земли не было — лишь океан до самого горизонта. Ни один поезд не мог быть более неподвижным или пронизанным светом.

«Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну, перед нами разверзается бездна, будто приглашая нас в свои объятия. И в этот момент нам преграждает путь поднявшаяся из моря высокая, гораздо выше любого обитателя нашей планеты, человеческая фигура в саване. И кожа ее белее белого».

Я захлопнул книгу. Наконец поезд тронулся, чтобы преодолеть последние полмили, отделявшие нас от Пунтаренаса. Пунтаренас был очень душным и влажным городом, даже несмотря на бриз. Я прошелся по улицам. Здесь были меблированные комнаты и дешевые отели, бары, рестораны, сувенирные лавки и просто торговцы пластиковыми ластами для плавания и соломенными шляпами. Торговля шла довольно бойко. Собственно говоря, здесь больше и нечем было заняться — только плавать. Однако это меня не слишком привлекало, поскольку в воде болтался всякий мусор, обрывки веревок и пустые бутылки, а по поверхности расплывались масляные пятна и ряска, напоминавшая сгнившие лохмотья. Я купил себе стакан лимонада и задумался над тем, что буду делать, если решу остановиться здесь, на берегу залива Никойя.

— Вам лучше прогуляться на другую сторону, — посоветовал мне человек, торговавший лимонадом. — Там одни американцы живут. Там очень красиво.

Я уже видел их, фланирующих по улицам Пунтаренаса: людей, приехавших умирать в этом солнечном юном городе. На какой-то момент мне даже захотелось сесть на автобус и проехаться мимо их домов, но почему-то я понял, что знаю, что там увижу. Наверное, их поселок в тропическом раю смотрится очень красиво, но вряд ли там найдется что-то интересное. И к тому же я заранее опасался того ощущения собственной неуместности, которое наверняка испытаю при виде того, как они стригут лужайки или пылесосят ковры. Нет уж, я проделал такой путь вовсе не для того, чтобы тратить силы на описание какой-нибудь новой Сарасоты[27] с ее чудесным уютным кладбищем и полем для мини-гольфа. Одинокому путешественнику нечего делать в ухоженных поселках городского типа, и чем цивилизованнее пейзаж, тем быстрее он приедается, и к тому же в таких местах, как Сарасота, любой приезжий чувствует себя незваным гостем. Я определенно жаждал попасть в более дикую местность, романтичную в само́й своей неухоженности, а эти улыбчивые американцы только разбередят мою тоску по дому.