Бернард Монтгомери - Мемуары фельдмаршала

К этому времени ветер и море успокоились, сияло солнце, и поездки на эсминце для «смотра флота» доставляли удовольствие. Там было на что посмотреть: множество кораблей, уже начинали прибывать блокшивы и искусственные гавани. Действий в воздухе со стороны врага не предпринималось, на суше и на море почти не было заметно признаков войны. Трудно было представить себе, что на побережье разворачивалось сражение, решавшее судьбу Европы. Мы встали на якорь в британском секторе примерно в 20.30, и я спросил капитана Черчилля, сможет ли он высадить меня на берег к семи часам следующего утра, то есть 8 июня.

Мы отправились в путь в 6.30 утра и стали продвигаться к тому участку, где я попросил меня высадить. Был отлив, когда я сказал, что нам следует подойти как можно ближе к берегу, капитан начал измерять глубину ручным лотом, а потом включил эхолот. Дымовая завеса скрывала все береговые ориентиры. Затем случилось следующее: весь корабль слегка содрогнулся, мы зацепились кормой за песчаную отмель или большой камень. Я находился на юте вместе с адъютантом, которого и послал на мостик узнать, нельзя ли подойти еще ближе к берегу. Капитан не обрадовался этому вопросу. Тем временем на палубе старший лейтенант объяснил мне положение дел. Когда он сказал, что мы сели на мель, я, как мне позже рассказывали, ответил: «Отлично. Значит, наверное, ближе подойти к берегу капитан не мог. А как насчет лодки, чтобы доставить меня туда?»

В конце концов представители моего штаба, уже находившиеся на берегу, забрали меня на десантном катере, а эсминец вскоре после этого сняли с мели с помощью буксира. Мне рассказывали, что история этого происшествия при высадке, без сомнения, сильно преувеличенная, пользовалась огромным успехом во всех кают-компаниях военно-морского флота.

С тактической точки зрения наша высадка в день «Д» стала неожиданностью для противника. Погода была плохая, море — бурным, но войска высаживались на берег в хорошем настроении [263] и в нужных местах. Медленно и неустанно мы закреплялись на берегу и расширяли зону нашего присутствия.

На второй день («Д»+1) мы продвинулись на пять-шесть миль в глубь побережья. К пятому дню («Д»+4), то есть к 10 июня, занятые нами участки слились в единую линию; она растянулась на шестьдесят миль вдоль берега, а глубина ее колебалась от восьми до двенадцати миль; мы хорошо закрепились, и всем опасениям пришел конец. В самом начале нас беспокоило положение дел на участке «Омаха», но ситуацию удалось исправить благодаря мужеству американских солдат, хорошей поддержке огнем с моря и отваге истребительно-бомбардировочной авиации.

Премьер-министр и генерал Смэтс посетили меня в Нормандии 12 июня. Премьер находился в отличной форме. На этот раз он был готов признать, что за поле боевых действий отвечаю я, а ему следует выполнять приказы. Перед отъездом он снова оставил запись в моем альбоме для автографов:

«Франция, 12 июня 1944 г. Как все это началось, так пусть и идет до самого конца. Уинстон С. Черчилль».

Смэтс написал под этими словами:

«Так и будет! Дж. К. Смэтс 12/6/1944».

В это время мой тактический штаб располагался в саду замка в Крейи, маленькой деревушки в нескольких милях к востоку от Байё. Мадам де Дрюваль, владелица замка, по-прежнему жила в нем. Я полагал, что, когда мы уезжали из Портсмута, в мой фургон взяли все, в чем я нуждался, но оказалось, что не хватало одного предмета — ночного горшка, или, как говорят французы, pot-de-chambre. Я велел адъютанту спросить, не может ли мадам дать нам этот предмет — на время. Обсудив проблему, мы согласились с тем, что ситуация довольна деликатна и что лучше будет спросить мадам, не сможет ли она одолжить главнокомандующему вазу. Мадам [264] ответила, что сделает это с радостью, собрала все имевшиеся в замке вазы для цветов и попросила моего адъютанта выбрать ту, которая ему больше понравится. Он внимательно осмотрел вазы и сказал, что, по его мнению, для цветов генерала не подойдет ни одна из них. Нет ли ваз другого типа? Мадам, обладавшая великолепной интуицией и не меньшим чувством юмора, тут же поняла, что имелось в виду — без сомнения, «ночная ваза». Она сказала моему адъютанту, что, как ей кажется, у нее найдется ваза еще одного типа, довольно необычная, но которая, по-видимому, подойдет для солдата. Она вышла из комнаты и через несколько минут вернулась с маленькой белой ночной вазой, украшенной розовыми цветочками. Она гордо поставила ее посередине всего собрания цветочных ваз и сказала: «Думаю, что это подойдет генералу для его цветов». Адъютант согласился, что это — именно то, что нужно и что эта ваза будет отлично смотреться в генеральском фургоне!

Мадам до сих пор живет в замке, и я иногда навещаю ее. Историю о генеральской вазе рассказывают каждому посетителю, так что теперь она известна большинству жителей Нормандии. Думаю, что при пересказе история обрастает новыми подробностями. Должен добавить, что мадам настояла на том, чтобы я оставил «вазу» у себя, и теперь она занимает достойное место в моем доме в Гэмпшире.

Но вернемся к операции.

Ранее я уже описывал свой генеральный план Нормандского сражения. Вкратце он заключался в организации и проведении операций таким образом, чтобы главные силы противника оказались стянутыми на наш восточный фланг, на позиции 2-й британской армии; это облегчило бы нам захват территорий на западном фланге и осуществление там окончательного прорыва — для чего предполагалось использовать 1-ю американскую армию. В случае более быстрого развития событий на западном фланге нам предстояло быстрее продвигаться на этом направлении.

На восточном фланге, в секторе Кана, задача захвата территорий стояла не так остро; там главное заключалось в ведении ожесточенных боев, чтобы заставить противника бросить в бой свои резервы. Тогда американские силы столкнулись бы с меньшим сопротивлением при продвижении, которое на западе имело жизненно важное значение. [265]

При осуществлении этого генерального плана нам очень помогло колоссальное стратегическое значение Кана. Через этот важнейший транспортный узел проходили основные дороги, ведшие к нашим позициям с востока и юго-востока. Поскольку основные немецкие мобильные резервы располагались к северу от Сены, им пришлось бы двигаться к нашему плацдарму с востока, и они неизбежно вышли бы на Кан. На юго-востоке, между Каном и Фалезом, были хорошие условия для развертывания аэродромов. Я был уверен, что мощное и настойчивое наступление в секторе Кана позволит нам достичь поставленной цели по оттягиванию резервов противника на наш восточный фланг: эта концепция легла в основу моего плана. С самого начала на ней строились все наши расчеты. Как только мы закрепились на берегу, я начал проводить эту стратегию в жизнь, и после тяжелых боев в районе Кана и захвата Шербурского полуострова она начала приносить результаты.