Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон
В Норильске Дягилев был рад любой работе – трудился бухгалтером и начальником заводского цеха, рыл котлованы. Ему удалось собрать небольшой оркестр, которым он дирижировал на нескольких концертах, затем коллектив принудительно расформировали. В 1954 году Милица писала Юдиной: «Едва ли нам можно будет скоро уехать отсюда <..> Многих реабилитируют, и уезжают… те, которые выжили в нелегком климате Норильска». Ее муж тоже подал заявление на отъезд, Милица писала об этом: «…однако мы понятия не имеем, когда власти приступят к рассмотрению его дела <..> Все же дух его бодр, ему 44 года, он еще надеется играть Бетховена и Чайковского. Только бы уехать из этого мертвого места!»[602] В конце концов Дягилев и его семья были реабилитированы. В Москве он советовался с Юдиной о перспективах, рассказал, с каким энтузиазмом относился к музыке Стравинского. Он вернулся к учебе, получил диплом дирижера, но устроиться смог только в провинциальный оркестр кино. Как отмечала Юдина, «…работу ему дали много ниже его возможностей и уровня».[603] Однако помочь ему с работой она не смогла.
1950-е годы стали для Юдиной временем ярких музыкальных начинаний. Воздав должное Баху, она приступила к масштабному проекту, посвященному 125-летию со дня смерти Бетховена. Юдина никогда не играла полный цикл из тридцати двух сонат, она исполнила двадцать две из них, лучших, по ее мнению, – из каждого периода жизни Бетховена[604]. Этот проект продолжался восемь лет, в течение которых она исполняла сонаты на сольных концертах в Ленинграде и Москве, потом в Таллинне, Киеве, Тбилиси и Ереване. Помимо сонат, она добавила в свой репертуар несколько подборок вариаций Бетховена. Ее интерпретация монументальных вариаций на тему Диабелли с грандиозной структурой, характерным остроумием и философской глубиной стала одним из ее выдающихся достижений – вместе с сонатой «Хаммерклавир» и последней сонатой, соч. 111.
23 сентября 1953 года она написала Скржинской: «Итак, я уже "отгрохала" 2 концерта – 4 Бетх. по радио и 20-го эту Вам известную программищу, <..>, включая Сонату <..> половина концерта была посвящена Шуберту». Юдина охарактеризовала концерт как «исключительно удачный»: «…Билеты спрашивали от Никитских ворот <..> Играла я действительно, как сказал Ростик Дубинский (чудный скрипач <..> молодой квартет)[605], "здорово". Конечно, это не я, а мне помогали смиренно мною призываемые высшие силы».[606] Она сама участвовала в исполнении трио «Герцога» с Цыгановым и Ширинским и Шестой сонаты для скрипки с Мариной Козолуповой.
По словам российского биографа Юдиной Анатолия Кузнецова, «Моцарт <..> стал центром "солнечной системы" ее пианизма, именно Моцарт – само солнце…»[607] Концертная запись программы Моцарта в Малом зале Московской консерватории 6 октября 1951 года раскрывает весь диапазон выразительности Юдиной: от переливающейся легкости прикосновения до потрясающей беглости пальцев в сонатах ре мажор, К. 284, и ля мажор, К. 331, до драмы и трагедии в сонатах ля минор, К. 310, и до минор, К. 457, и глубокое философское видение в фантазиях ре минор и до минор. Она также сделала студийные записи других произведений Моцарта.
В тот период современную западную музыку власти активно не поощряли. Юдина на сольном концерте 28 июня 1953 года все-таки отдала долг своим современникам: ленинградским композиторам Щербачеву, Гавриилу Попову, Кочурову и Богданову-Березовскому. В начале августа, получив деньги, Юдина сообщила Люблинскому: «…я поеду по "путевке" (это – я-то!!) Союза художников в Майори на Рижском море. Тоска по воде слишком сильна».[608] Она поделилась со Скржинской некоторыми комическими случаями в отпуске: «Я купалась в длинном синем халате, и с суши кричали: "новый вид спорта" или "тетка в платье купается", но я не смущалась сим, в "глубине" моря его снимала».[609]
При этом за отпуск она заплатила (600 рублей за двенадцать дней) из доходов от своих недавних записей Баха, интермеццо Брамса и «Мимолетностей» Прокофьева, выполненных за пять сессий в июле. Теперь, как она сообщила Люблинскому, у нее появилось новое увлечение – альт! Она брала уроки у студента и неофициального ассистента Льва Маркиза – хотела понять механику игры на струнах. Но денег, чтобы купить инструмент, не было. В Институте Гнесиных про Юдину сочинили юмористические стихи: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си, едет Маша на такси; ходит в стареньком пальте и играет на альте».[610]
Как и Шостаковича, Юдину все еще упрекали в формализме. Она слышала премьеру его новой Десятой симфонии, «зловещего, величественного произведения, пусть мы и вряд ли услышим его вновь в скором времени».[611] Она знала, что Союз композиторов раскритиковал это произведение за его «упрямый формализм». Тем временем Юдина преодолела свои личные сомнения по поводу его «формалистических» прелюдий и фуг: «…учу с великой радостью прелюдии и фуги Шостаковича».[612]
Даже плохое самочувствие – приступы ревматизма и аритмии сердца – не могло нарушить жесткий график Юдиной. Однако, как она рассказывала Скржинской, на нее давили мысли о смерти: «Лешинька, со мной происходит что-то необычное. Наверное, я скоро умру: я все время думаю об умерших людях – в основном об отце. Я бесконечно виновата перед ним. Ты знала его, и поэтому ты для меня еще дороже». Она работала как машина: тридцать один студент, изучающий камерную музыку! «…каждый должен сыграть 3 раза в году – того 93 раза… Могло быть всего (за ту же "ставку") втрое меньше, но я люблю качество…»[613] Расписание было жестким – вечерние концерты, за ними ночные репетиции и порой самолет, на который нужно успеть до рассвета.
Три исполнения Концерта ре минор Моцарта с Куртом Зандерлингом стали кульминацией ее московского сезона в марте 54-го года. «Всюду зовут после "успеха" в моем драгоценном Моцарте», – объявила она Бобе Залесскому. Физически она чувствовала себя истощенной: «Работаю через силу буквально, выдерживают лишь мои железные руки». При этом, сколько бы Юдина ни зарабатывала, она всегда была в долгах. Долги и возвращение денег были постоянной проблемой. На себя она почти ничего не тратила, зимой была слишком легко одета, у нее не было добротного пальто и подходящей
