Кампанелла - Евгений Викторович Старшов

2 «О путешествиях утопийцев»). Интересно замечание Кампанеллы о том, что «хотя днем и в черте города все они (солярии. – Е. С.) носят белую одежду, но ночью и за городом надевают красную – или шерстяную, или шелковую; черный же цвет для них так же отвратителен, как всякая грязь; поэтому они терпеть не могут Японцев за их пристрастие к темному цвету»[318]. К чему бы такой акцент?.. С белыми одеждами – все вполне понятно, цвет богоизбранных праведников, красный – цвет мучеников, цвет крови Христовой; а вот черный – прямая инвектива против испанцев, которых и следовало бы поместить вместо японцев, и подтверждением тому – сонет о горестном настоящем Италии: «Нашему веку приличествуют черные облачения. Когда-то они были белыми, затем – пестрыми; теперь – темны, как африканский Мавр, черны, как ночь, адские, предательские, мрачные, ужасающие в своем невежестве и набитые испугом. К стыду нашему, мы избегаем ярких цветов, оплакивая наш конец, мы терпим тиранов, цепи, виселицу, свинец, ловушки, соблазны – о наши унылые герои, наши души потонули во мраке. Черный траур также означает ту величайшую глупость, что делает нас слепыми, скорбящими, удрученными горем: ибо сумерки милы горестной меланхолии. Тем не менее колесо судьбы еще вращается: эти сумрачные одеяния мы сменим на святые белые ризы, в которых воссияем»[319]. Дело в том, что черный цвет одежды – мода завоевателей-испанцев, воспринятая итальянскими коллаборационистами. В финале следующего за этим сонета Кампанелла противопоставляет черный цвет захватчиков и грешников белому цвету Бога и его служителей: «Прекрасные духи, облаченные в белое, выходят встречать того, кто движется на своем белом облаке в сопровождении белых как снег всадников. Вы же, облаченные в черное, ненавидящие громкий звук Божьих поднятых ангельских труб, пребывайте немыми. Вот чистый белый голубь принуждает черных ворон к бою!»[320]

Далее фра Томмазо сообщает о соляриях: «Дома, спальни, кровати и все прочее необходимое – у них общее. Но через каждые шесть месяцев начальники назначают, кому в каком круге спать и кому в первой спальне, кому во второй: каждая из них обозначается буквами на притолоке»[321]. Солярии (как и утопийцы, и жители идеального государства Платона) трапезничают совместно, порой с песнопениями или под назидательное чтение, как в монастырях. За их здоровьем следят врачи, предписывая соответствующее питание и т. п., обильные источники обеспечивают гигиеническое здоровье соляриев. Платон четко пишет о том, что частная собственность – в итоге гибель государства, оттого его основа – стражи – ничего и не имеют, такие люди сами истинное золото (здесь же он упоминает об общих трапезах и жилье):

«Столуясь все вместе, как во время военных походов, они и жить будут сообща. А насчет золота и серебра надо сказать им, что божественное золото – то, что от богов, – они всегда имеют в своей душе, так что ничуть не нуждаются в золоте человеческом, да и нечестиво было бы, обладая тем золотом, осквернять его примесью золота смертного: у них оно должно быть чистым, не то что ходячая монета, которую часто нечестиво подделывают. Им одним не дозволено в нашем государстве пользоваться золотом и серебром, даже прикасаться к ним, быть с ними под одной крышей, украшаться ими или пить из золотых и серебряных сосудов. Только так могли бы стражи остаться невредимыми и сохранить государство. А чуть только заведется у них собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вызывая к себе ненависть, питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед внутренними врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все государство устремится к своей скорейшей гибели»[322] («Государство, или О справедливости», книга 3).

Теперь – деликатный вопрос: насколько у жителей идеального государства все должно быть общее? Речь о женах и детях. Томас Мор как добрый католик и прекрасный семьянин никакой общности жен в Утопии, разумеется, не допускает, а вот Кампанелла и Платон, как мудрецы, семейными тяготами не обремененные, в этом отношении вполне солидарны. Но глубоко не правы те, кто видит в этом проповедь половой разнузданности (в чем на инквизиционном процессе пытались обвинить фра Томмазо касательно его горных общинников во время его пребывания в Стило перед Калабрийским восстанием). Скорее, как это ни покажется парадоксальным, наоборот: через это мы приходим к строжайшей регламентации отношений и получению «качественного потомства». Вот, что пишет фра Томмазо:

«Ни одна женщина не может вступать в сношения с мужчиной до девятнадцатилетнего возраста; а мужчины не назначаются к производству потомства раньше двадцати одного года или даже позже, если они имеют слабое телосложение. Правда, иным позволяется и до достижения этого возраста сочетаться с женщинами, но только или с бесплодными, или же с беременными, дабы не довести кого-нибудь до запретных извращений (то есть здесь, как подметил Генкель, беременные оказываются в роли проституток, а сочетание с ними «безопасно», так как они, будучи уже беременными, не смогут забеременеть от «недостойных», «недозрелых» и т. п. как угодно, чтобы не испортить «породу» соляриев. – Е. С.). Пожилые начальники и начальницы заботятся об удовлетворении половых потребностей более похотливых и легко возбуждающихся, узнавая об этом или по тайным их просьбам, или наблюдая их во время занятий в палестре. Однако же разрешение исходит от главного начальника деторождения – опытного врача, подчиненного правителю Любви. Тем же, кого уличат в содомии, делают выговор и заставляют в виде наказания два дня носить привешенные на шею башмаки в знак того, что они извратили естественный порядок, перевернув его вверх ногами. При повторном преступлении наказание увеличивается вплоть до смертной казни. Те же, кто воздерживается от совокупления до двадцати одного года, а тем более до двадцати семи, пользуются особым почетом и воспеваются на общественных собраниях (возможно, здесь аллюзия к сочинению Тацита о германцах, которых древний автор так же хвалит за соблюдение девственности в противовес римской развращенности: «Юноши поздно познают женщин, и от этого их мужская сила сохраняется нерастраченной; не торопятся они отдать замуж и девушек, и у них та же юная свежесть, похожий рост. И сочетаются они браком столь же крепкие и столь же здоровые, как их мужья, и сила родителей передается детям»[323] («О происхождении германцев и месторасположении Германии»). – Е. С.).

Когда же все, и мужчины и женщины, на занятиях в палестре, по обычаю древних Спартанцев, обнажаются (об этом писал и Платон, касаясь темы развития женщин-стражей: «А кто