Владимир Глейзер - Hohmo sapiens. Записки пьющего провинциала

На следующем следственном эксперименте наручников с Андрюшки за ненадобностью уже не снимали.

Виновных в пожаре доблестные органы не нашли.

Новую баню я построил через год.

А еще через полгода за хорошее поведение из узилища был отпущен удивительный черемис Андрюшка. Он пришел ко мне как ни в чем не бывало, забрал из чулана сидор со своим сэконд-хэндом, завернул в тряпицу «золотую тысячу» и отбыл в не известном даже ему направлении.

Испарился, как жар от каменки.

ПРОКУРОРСКИЙ НАДЗОР

В вялотекущем брежневском застое национальный вопрос не стоял, а лежал на необъятных просторах социалистической родины, скрючившись одноименным знаком препинания, распрямляясь изредка в знак восклицательный. Как правило, в ненужном месте и в ненужное время.

Племянник Женя был чемпионом генетики: двух метров ростом от кудрей до ботинок, с огромными голубыми глазами, он был копией своего дедушки с неслучайной фамилией Гренадер, извилинами мозга резко отличаясь при этом от покойного великана в пользу папаши Юрия Вениаминовича — моего гениального брата. Отроду побеждая на всех очных и заочных математических олимпиадах, малыш параллельно с легкостью окончил музыкальную школу подмосковного райцентра Загорск, не выезжая дальше него из поселка городского типа Лоза, где по определению был первым парнем на деревне.

Москва бурлила в семидесяти верстах, но вундеркинд ее знал только по продуктовому магазину на проспекте Мира, в который вливалось Ярославское шоссе, где на грязной обочине и прозябала его малая родина. Именно по этому маршруту на личном «москвиче-412» мой брат возил по воскресеньям сынулю на экскурсию по отовариванию семьи колбасой и сыром. Яиц не брали, так как в километре от Лозы пела и плясала всесоюзная столица курокрадства — поселок Птицеград, чье население процветало подпольной торговлей продукцией градообразующего предприятия. Предприятие это располагалось за вековыми стенами реквизированного монастыря с башнями и арками по периметру. На одной из арок из металлических прутьев была вывязана на церковно-славянский манер вывеска «УБОЙНЫЙ ЦЕХ», а под ней на жестяном листе антисоветский лозунг «Наша цель — коммунизм!».

Сам брат златоглавую не любил, расхристанных ее порядков не признавал — он по натуре был природно-пригородным. Да и хоть учился он когда-то и в престижнейшем физтехе, но тот располагался в поселке городского типа Долгопрудный, что с Савеловского вокзала. И провел-то в нем гениальный Юрий Вениаминович всего две зимы и одно лето, будучи изгнанным на все четыре стороны по уважительной причине: за лохматый хвост по истории КПСС за первый семестр. Нелады с историей книжной у брата полностью компенсировались попаданиями в истории газетные, причем не раз и с благоприятным исходом.

К примеру, обладатель значка «Почетный юннат СССР» Юраша взялся за организацию насильственной депортации диких зайцев-русаков из муромских лесов в рощи и чащи любимой Лозы, прославившись в этом благородном деле на всю страну. Первая статья в газете «Совраска» называлась «Есть ли управа на браконьеров?». В ней с присущим только данному изданию пафосом рассказывалось, как обвешанный авоськами с полуживыми друзьями деда Мазая старший инженер НИИ «Подшипник» Ю. Глейзер с корнями обрывал форменные пуговицы лесничему, обезоруженному сбежавшими с места преступления сообщниками, и со ссылкой на «Красную книгу» увиливал от ответственности за противозаконный отлов косых. Через два месяца появилась вторая заметка в рубрике «По следам наших выступлений»: «Есть управа на браконьеров!» — в которой радостно и в то же время грустно сообщалось читателям, что преступление и наказание в нашей стране с Достоевских времен неразрывны и злостный зайцелов Глейзер получил полтора года усиленного режима — к сожалению, условно.

Признанного отличника и почетно-грамотного участника сельской самодеятельности по окончании поселковой школы папа, почти как муромского зайца, повез на электричке в Московский университет имени холмогорского провинциала для продолжения столь успешно начатого образования. Очкастый носорог из приемной комиссии отвел гордого предка в место для курения, подозрительно национально просунул указательный палец в петлю чужого пиджака и прошептал на ухо:

— Вали отсюда, убогий, хоть в МАИ, хоть в Бауманку, а в нашу контору евреев не берут.

— А ты что, хобот, сам по паспорту из полена папы Карло, что ли?

— У меня папаша не идиот, как ты, а дважды лауреат Ленпремии. Катись отсюда, деревенщина, не ломай парня.

Брат хоть и был гениальным, но на Ленпремию действительно не тянул, доброхобота не послушал и набрал с сыном семь баллов на первых двух экзаменах — пятерку на математике письменной и двойку — на устной. Команда «Лоза — Маккаби» продула матч по фолам уже во втором периоде. Дав деревенской звезде отчаянный подзатыльник, униженный и оскорбленный папашка в недоумении спросил:

— Ты что, их вопросов испугался?

— Нет, — честно ответил двоечник, — они со мной, папа, на латыни какой-то разговаривали. Я не только вопроса не понял, а ни одного их слова на русский не перевел!

— Ну и суки! — сплюнув в неположенном месте на пол окурок «Беломора», мрачно подвел итоги соревнования незадачливый тренер и на второй день, чтобы успеть к вступительным экзаменам в провинциальный вуз, отправил горе-баскетболиста в свои собственные родные края — непуганых саратовских антисемитов.

Так моя многодетная низкорослая семья на восемь лет приросла подпотолочным приживалой, пять из которых наследник умственных начал нашей фамилии грыз как семечки базальт науки, что завершилось дипломом с отличием мехмата Саратовского государственного университета имени земляка-демократа.

Видный отовсюду племянник жил, играючи на всех музыкальных инструментах, за исключением, быть может, трембиты, и припеваючи куплеты на модную в те годы мелодию из бразильского кинофильма «Генералы песчаных карьеров»:

Зачем Герасим утопил Муму?

Муму-муму, муму-муму.

Мума, как камешек, пошла ко дну,

к самуму дну, к самуму дну.

Эх, Герасим, давай с тобой заквасим

и, Герасим, агонию зальем!

Квасили мы с Женей довольно часто по-клубному и пабному — в основном жигулевское пиво. Причем на равных — по объему я, маленький и толстый, совпадал с племянником, тощим и большим. Пиво заливалось под черноспинную воблу и беседу о жизни, в которой я разбирался значительно глубже деревенского родственника.