Александр Гусев - Гневное небо Испании

«Мы-то волновались, — подумал я. — Но все оказалось совсем просто. Еще несколько минут — и мы сядем в самолет, а там — Испания. Вот и аэродром. Самолеты на поле…»

Но машина, не снижая скорости, проскочила мимо указателя поворота, хотя идущие впереди автомобили сворачивали именно здесь, подруливали к зданию аэровокзала. Вот аэродром уже далеко позади!

Помрачневший Пьер повернулся к нам:

— Получили сигнал — сегодня аэродром для нас закрыт. Едем в другое место.

И замолчал.

Хотелось спросить: какой сигнал, откуда и как они его получили, да и существовал ли он вообще? Но у Пьера был такой вид, что я не решился задавать вопросы.

Шофер давил и давил на акселератор. Мы неслись со скоростью более ста километров в час. Спидометр обмануть не мог. А я, помня указания Васильченко, отбросил все сомнения. Впрочем, иного выхода у нас и не было. Опытный водитель, знаток своего дела, даже на поворотах не снижал скорость, плавно крутил баранку и спокойно попыхивал сигаретой. Слышался только визг покрышек. Создавалось впечатление, будто нас преследуют.

Так мы мчались в неизвестность часа два.

По пути у развилок стояли какие-то автомашины. Когда мы проезжали мимо, шофер, перебросившись несколькими отрывистыми фразами с Пьером, подавал сигнал. Дежурившая, надо полагать, у развилки машина тут же разворачивалась и либо укатывала по ответвлению шоссе, либо бросалась назад, в противоположную сторону, словно прикрывая нас с тыла.

Потом неожиданно для нас водитель свернул на проселок. Машина потрясла нас километра два-три по вполне «русской» дороге, въехала под какой-то навес и остановилась. Пьер вышел, потянулся, разминаясь от долгого сидения, и сказал нам.

— Надо покушать. Выходите, товарищи. Все в порядке.

По нашему мнению, до порядка было далеко. Хорош порядок, если мы не попали на самолет, который теперь уже, наверное, приземлился в Испании.

Пьер тем временем открыл багажник, достал чемодан. Расстелив на траве у кустов вездесущей жимолости и терновника что-то вроде скатерти, он мигом обратил ее в самобранку, уставив бутербродами с сыром и ветчиной. Появилась бутылка сухого вина, стаканы.

— Прошу, — пригласил Пьер, разливая темное, даже на вид терпкое вино.

Мы не заставили просить себя дважды: крепко проголодались за день.

С вином и закуской расправились быстро.

— Удивляюсь… — начал Пьер и, щелкнув пальцами, очевидно подбирая слово, продолжил: — Удивляюсь терпению вашему. Ни одного кестьён… вопроса.

Посмотрев на него, мы ждали продолжения речи.

— Ездим по дорогам, гасим время. На месте надо присутствовать с наступлением темноты.

Теперь я присмотрелся к Пьеру внимательнее. Да и мои ведомые тоже. По нашим предположениям, Пьер должен был быть либо летчиком, либо штурманом. Только летный состав говорит: «Гасим время».

Я спросил:

— Гасим время? И мчимся со скоростью сто километров в час?

Улыбнувшись, Пьер хлопнул себя по коленке:

— Ба! Но у нас не принято ехать по шоссе с меньшей скоростью. Все, кто нас видел, подумали бы про нас неладное.

Не задавая лишних вопросов, мы проболтали около часа. Потом снова выехали на шоссе и стали гасить время со скоростью сто километров в час.

Начало смеркаться. Теперь на перекрестках и развилках водитель подавал сигналы фарами. Ему тоже отвечали световым паролем. Где-то на очередном повороте, получив отзыв на сигнал, водитель свернул с шоссе в лесок, заглушил мотор, выключил свет.

Пьер сказал:

— Надо подождать.

Да, судя по отработке операции, дело организовано здесь было на «ять». Система работала как часы.

Простояли мы в темноте минут двадцать — тридцать. Затем опять выползли на шоссе и гасили время на той же скорости еще часа полтора. Какое-то внутреннее беспокойство, которое подавить было просто невозможно, не покидало меня за все время этой весьма необычной поездки.

И вдруг, проскочив какой-то лесок, Пьер обернулся и произнес совсем неожиданные для нас слова:

— Сейчас подъедем к самолету. Не замедляйтесь. Сразу в самолет. Времени не будет. До свидания. Счастливого пути. Покажите фашистам… э-э… как зимуют раки. Благополучного возвертания!

Мы втроем сжали его протянутую руку.

Конечно же, этого человека вряд ли по-настоящему звали Пьером. При подобной работе наверняка каждый менял свое имя. Но для нас он остался Пьером — одним из антифашистов и интернационалистов, скромно делавших трудное, благородное дело, помогая борьбе героического испанского народа.

Несколько минут спустя шофер подал светом фар условный сигнал, ему ответили. Круто свернув с шоссе, проехали километра два-три по лесному темному проселку, выкатили в поле. На опушке увидели силуэт небольшого двухмоторного самолета. Двигатели работали на малом газу. Автомобиль подкатил к самому аэроплану. Мы выскочили из автомашины и поспешили к самолету.

Тут из леса появилась вторая машина. Мы насторожились.

— Не волновайтесь, — проговорил Пьер.

Из второго автомобиля вышли Ильин, Панфилов и Базаров и тоже устремились к самолету.

— Быстрей, быстрей, товарищи! До свидания, до свидания!

Едва замыкающий Базаров шагнул в кабину, как лестницу убрали, дверцу захлопнули, моторы загудели на полную мощь. Покачиваясь на неровностях импровизированного, видимо, аэродрома, мы пошли на взлет.

В салоне находилось шесть кресел, и мы разместились в них. Стали наблюдать, что будет дальше. За день мы довольно сносно разобрались и в странах света и знали, какой примерно курс должен взять пилот, направляясь в Испанию, — в пределах 120–180 градусов. Однако, набрав высоту метров двести, мы пошли с курсом 250–260 градусов. На запад!

В полутьме салонной подсветки мы с недоумением переглядывались. Спросить о столь странном направлении полета, попросить объяснений было не у кого. Второй человек из экипажа, как только закрыл дверь, сразу же ушел в кабину пилота. Пролетели минут двадцать. Почувствовали: летчик качает машину с крыла на крыло. Это сигнал «Внимание!» или «Все в порядке». Наша машина легла с курса 260 градусов на 100-90.

Вздохнули с облегчением.

Так уж получилось: почувствовав, что машина легла на правильный курс, моторы мурлыкают бархатно — отличный технарь у нашего летчика! — мы ощутили тишину, приятную, знакомую обстановку и, почмокав совсем по-детски губами, уснули.

Без снов.

Сколько мы летели, сказать затрудняюсь. Очнулся от тепла на лице. Открыл глаза. Посмотрел в иллюминатор. И не удержался от восклицания:

— Ребята! Море!

Остальные тоже прильнули к окнам. Сон будто рукой сняло.