Анатолий Левандовский - Кавалер Сен-Жюст

Но тут «диктатор» вдруг сделал поворот, которого никто не ожидал: 10 флореаля он передал Бюро Робеспьеру, а 11-го вместе с Леба укатил на фронт, в Северную армию. Увидев вершину власти, он отказался от восхождения.

27

Впоследствии, накануне 9 термидора, Сен-Жюст не раз спрашивал себя: почему он так поступил? Быть может, не сделай он этого, все бы пошло по-иному? Быть может, он, державший в руках все нити политики, не допустил бы просчетов, сделанных Робеспьером, и выровнял бы положение, прежде чем оно стало непоправимым? Но вся беда заключалась в том, что иначе поступить он не мог.

В Сен-Жюсте постоянно присутствовали два начала: авторитарное, свойственное его характеру, всему его внутреннему природному складу, и коллективистское, демократическое, порожденное литературой и революцией. Эти два начала сосуществовали, причем верх брало то одно, то другое; эгоизм ранней юности в начале революции сменился крайним альтруизмом, а затем, после падения Жиронды, в период смертельной опасности лета 1793 года, Антуан одним из первых понял необходимость диктатуры, которая могла спасти родину. Но диктатуру он, подобно Марату предсмертной поры, понимал исключительно как диктатуру коллективную — так родилась идея революционного правительства II года Республики. Борьба течений внутри Конвента, осложненная призраком «иностранного заговора», заставила Сен-Жюста стремиться к ограничению круга лиц, достойных находиться у кормила правления. Его невероятная энергия, твердость, с которой он сокрушил фракции, его умение вовремя принять нужную меру повысили его авторитет настолько, что оставался лишь шаг для перехода от коллективной диктатуры к диктатуре личной.

Но как раз подобный шаг Сен-Жюст был сделать не в силах, хотя и понимал, что, возможно, только таким путем он спас бы республику. Он не мог сделать этот шаг по соображениям принципиальным. Недаром именно теперь он создал для себя эталон подлинного революционера: личная диктатура, пусть кратковременная, пусть даже во имя спасения республики, перечеркнула бы многие из тезисов, которые он считал незыблемыми и которые собирался положить в основу своих «республиканских учреждений». Не мог он сделать этого и по соображениям этическим: не перешагнув через Робеспьера, нечего было и думать о руководстве страной, а перешагнуть через Робеспьера значило раздавить, втоптать в грязь все прежние идеалы, не говоря о дружбе. Сен-Жюст верил в дружбу. В его обществе будущего человек, не имеющий друзей, подлежал изгнанию. Как же мог он, с подобными убеждениями, предать Робеспьера?

И еще одно. Быть может, самое важное. В жерминале он возлагал большие надежды на моральное единство французов; в начале флореаля эти надежды стали таять.

Впрочем, вполне ли искренно надеялся Сен-Жюст на единство в жерминале? И если в своем последнем докладе он сделал упор на общенациональные интересы, то от хорошей ли жизни бросал призыв к «обеспеченным патриотам»? Ведь в вантозе он говорил о другом: его упования касались в первую очередь бедняков, обездоленных, подлинной «соли земли», и это не было минутным увлечением. Оно прошло через Эльзас, а зародилось много раньше, во время разработки проекта конституции. Подытоживая сводки наблюдателей в жерминале, Сен-Жюст видел, что и тогда было неблагополучно: однако, сокрушая фракции, он как бы закрыл глаза на остальное и не придал значения тому, что на первый взгляд стояло в стороне от эбертистов и дантонистов. Он, как и Робеспьер, долгое время пребывал в уверенности, что санкюлоты вытерпят все во имя успехов революционного правительства, созданного для их защиты. Но санкюлоты не желали терпеть. Они начали заявлять о своем праве на сносную жизнь. И словно бы стали терять доверие к революционному правительству. «Соль земли» не осталась в стороне от фракций — за это заблуждение теперь пришлось расплачиваться.

Все началось с того, что Парижская коммуна опубликовала давно подготовлявшиеся таблицы максимума. Новые цены оказались значительно более высокими, чем прежние. Это вызвало недовольство в столице. По словам наблюдателей, санкюлоты собирались группами на площадях и у лавок, громко выражая негодование и выкрикивая угрозы богачам, требуя снижения цен и более строгой регламентации. Комитет общей безопасности арестовал «коноводов». Одновременно правительство пошло на уступки: новый национальный агент Пейян 29 жерминаля объявил о нормировании продажи мяса; на мясо как ранее на хлеб, были введены специальные карточки. Но эта мера не удовлетворила санкюлотов. В Париже вспыхнули народные волнения, живо напомнившие Сен-Жюсту начало сентября 1793 года; 2 флореаля поднялись рабочие табачного производства, к ним присоединились подмастерья пекарей, затем портовые грузчики. По улицам шли манифестации, грозившие охватить всю столицу. Сотни рабочих осаждали Коммуну, требуя более строгого контроля над распределением продуктов и увеличения им работной платы. Пейян стал на точку зрения закона: манифестанты трактовались им как «контрреволюционеры», «наследники Эбера» и «агенты Питта». Дело было передано в новое Бюро общей полиции.

Сен-Жюста глубоко потрясло происшедшее. Человек твердый как сталь, он не сразу решился на крутые меры Конечно, с помощью солдат Анрио недовольных можно было бы легко смять и уничтожить. Но не означало бы это крах революции? Не слишком ли много «агентов Питта» и «наследников Эбера»? Не являются ли они значительной частью того «державного народа», во имя которого идет вся борьба внутри и вне республики?..

5 флореаля он написал на полях рапорта Бюро: «Необходимо выявить виновников скоплений и законность их требований. Установить причины беспорядков и воздать справедливость тем, кому следует». Отдав рапорт Лежену, он отправился к Неподкупному.

Неподкупный был чем-то сильно взволнован. Он перебросил Антуану один из листков, лежавших на столе. Сен-Жюст прочитал: «Накануне моего прибытия шесть замаскированных людей явились около половины десятого на дачу гражданина Гра, хорошего патриота, которого ты, должно быть, знаешь, схватили его близких, заперли их, а самого Гра отвели в погреб и расстреляли на глазах его маленького сына, которого заставили держать лампу…»

— Что это? — удивился Сен-Жюст.

— Письмо с юга. Мне передал его Пейян. — Лицо Неподкупного конвульсивно дергалось. — Всего лишь один из многочисленных примеров… А вот другой. Деревня Бедуен в департаменте Воклюз. Подлинный штаб мятежа. Здесь собираются роялисты и неприсягнувшие священники, подбивающие народ к свержению республики… Они состоят в переписке с эмигрантами и хранят белые кокарды…