Чарльз Уильямс - Аденауэр. Отец новой Германии

В этот свой первый студенческий семестр Аденауэр впервые нашел себе настоящего друга. Это был отпрыск простой крестьянской семьи из Вестфалии, но имени Раймунд Шлютер. Неразговорчивый, с бледным, болезненным лицом, в больших круглых очках, он представлял собой странную фигуру. Его мать, все братья и сестры умерли от чахотки, остался только отец, который с горя продал хозяйство и переселился в Кёльн. Денег, которые он посылал сыну, едва-едва хватало на жизнь. Вдобавок Раймунд был страшно застенчив. Возможно, как раз все эти качества юноши и привлекли Аденауэра: ведь он и сам не мог позволить себе особой роскоши, а что касается застенчивости, то Конрад, опять-таки по воспоминаниям тех, кто знал его тогда, при любом случае «краснел, как девушка» — особенно когда речь шла о том, чтобы заговорить с особой противоположного пола.

По окончании семестра они вдвоем решили оставить Фрейбург и продолжить обучение в Мюнхене. Такие переходы из одного университета в другой были тогда правилом. Считалось, что это способствует расширению кругозора студентов. Мюнхен, где друзья провели два семестра, дал им множество новых впечатлений: Старая Пинакотека с богатой коллекцией картин, Резиденцтеатр, Государственная онера, где все еще дышало мелодиями Вагнера (композитора уже несколько лет как не было в живых, но мода на него не проходила).

Помимо всего прочего, жизнь там была тогда недорогая: на еду и квартиру уходило примерно тридцать марок из ежемесячной родительской субсидии в девяносто марок, так что хватало не только на театры, но и на путешествия. Друзья объездили всю Баварию, побывали в Швейцарии, Австрии, а летом после окончания семестра отправились в Италию. Они посетили Венецию, Равенну, Ассизи и Флоренцию; ночевали на сеновалах, если удавалось договориться с кем-либо из местных крестьян, а если нет — то просто на лавках в станционных залах ожидания. Несмотря на экономию на гостиницах и транспорте (большую часть пути они проделали пешком), шесть недель в Италии полностью опустошили их карманы.

Возможно, наш герой решился попросить родителей о дополнительном вспомоществовании, а возможно, просто послал им открытку с итальянским штемпелем; и того, и другого было достаточно, чтобы привести отца в ярость: он не для того отказывает себе во всем, чтобы сын развлекался на берегах Адриатики. Строгое послание из Кёльна содержало недвусмысленные требования: представить полный отчет о расходах и немедленно уехать из Мюнхена. Многие студенты получали и получают подобные ультиматумы от разгневанных родителей, но не все беспрекословно их принимают. Конрад даже не пытался перечить; он отчислился из Мюнхенского университета и начал свой четвертый семестр в Бонне. До Кёльна было рукой подать, и родительский контроль над образом жизни «блудного сына» можно было считать восстановленным. Было и другое важное обстоятельство, обусловившее этот новый переезд: чтобы получить право на юридическую практику в Пруссии, надо было окончить прусский университет; Бонн удовлетворял этому условию, Мюнхен и Фрейбург — нет.

Конрад дал отцу торжественное обещание, что завершит свой курс за три оставшихся семестра. Выполнить это обещание было нелегким делом. Развлечения были отодвинуты в сторону. Правда, Аденауэр вновь вступил в католическую студенческую корпорацию (в Бонне она называлась «Арминия»), участвовал во всех ее ритуальных действах: выпускных вечерах после каждого семестра, легких возлияниях в бадгодесбергских пивных, воскресных вылазках на Семигорье. Сохранилась фотография, где он запечатлен в традиционном крестьянском наряде среди участников костюмированного бала. Но все это были редкие отклонения от главного — учебы, или, вернее говоря, зубрежки.

В позднейших воспоминаниях Аденауэр почти с мазохистским увлечением живописал, как он просиживал ночи напролет за рабочим столом, опуская время от времени ноги в таз с ледяной водой, чтобы не заснуть. Результат не вполне соответствовал усилиям: выпускные экзамены он сдал со средним баллом «хорошо», получив диплом, дававший ему право практиковать в прусских судебных учреждениях, но без права на вознаграждение. В двадцать один год Аденауэр после трех лет учебы и но крайней мере полутора лет упорного труда (Фрейбург и Мюнхен в этом смысле можно исключить) вновь оказался на иждивении своих родителей. И все-таки он попал в число двух процентов избранных, которые могли надеяться на успешную карьеру государственного чиновника; правда, перспективы на реализацию открывающихся возможностей были весьма туманными, но остальные 98 процентов его сверстников не имели и этого.

Ни одна современная биография не обходится без того, чтобы не посвятить хотя бы пару абзацев юношеским сексуальным приключениям героя. Увы, в случае с Аденауэром нет возможности написать но этому поводу хотя бы строчку. Современники, когда их спрашивали «про это», не могли скрыть своего удивления: «Что? Это вы про Аденауэра? Шутите?» Сам он от подобных нескромных вопросов отделывался сухим «ничего не могу сказать».

Конечно, некоторые подозрения вызывают его уж слишком тесные отношения с Раймундом Шлютером (который, кстати сказать, покорно последовал за своим другом из Мюнхена в Бонн). Такого рода аффектированная привязанность друг к другу молодых людей была нередким явлением в Германии (как, впрочем, и в Англии) конца XIX — начала XX века, и это, несомненно, связано со строгим общественным табу на ранние половые связи с противоположным полом. Однако этот латентный гомосексуализм чаще всего сублимировался в религиозное рвение, не более того. Как друзья справлялись с естественными желаниями и потребностями, свойственными ранней юности, на этот счет можно только строить предположения.

Период сразу после окончания университета был для Аденауэра полон особых переживаний и фрустраций. Возвращение в родительский дом без гроша в кармане, полная зависимость от отца, которого он уже намного перерос и по культурному уровню, и по знанию современного мира, — это была глубокая психологическая травма для молодого человека. Она объясняет и его неожиданное увлечение модным религиозным течением, что в глазах родителей, правоверных католиков, не могло восприниматься иначе, как опасная ересь. Это привело к первому серьезному конфликту в семье Аденауэров.

ГЛАВА 3.

ЮНОСТЬ ОКОНЧЕНА

Вскоре после сдачи экзамена на звание младшего советника юстиции я пережил религиозный кризис» — это все, что сказано самим Аденауэром но поводу одного из самых загадочных эпизодов его ранней биографии. Говорится это мимоходом, как о чем-то, не заслуживающем особого внимания: мол, каждый в молодости склонен подвергать сомнению мудрость отцов. На самом деле характер и причины аденауэровского «мятежа» имели более глубокую основу, тесно связанную со спецификой того времени.