П Бермонт-Авалов - Документы и воспоминания

Канцелярщина медленно, губительно затопляет военную организацию; присутствие женщин перегружает наш корабль. Я обратил на это внимание Бермонта.

-- Дорогой, не могу отказать хорошенькой женщине, когда она просится на службу, -- таков его ответ.

Если на этих рельсах покатимся дальше -- верный проигрыш. ...Вечером произошел скандал в кафе "Elite". Пьяные офицеры, раздвинув столы в огромном зале, сбились в кучу и громогласно запели: "Боже, царя храни..."

Какой-то подвыпивший штатский запротестовал; среди офицерства крикнули: "Большевик, агент..."

Началась свалка. Штатского куда-то убрали. В эту минуту в кафе вошел с адъютантом полковник Потоцкий. Резким, категорическим тоном приказал не бесчинствовать, на что офицеры ответили покорностью.

Сегодняшний приказ по бригаде гласил: "...Озорство это губительно; то дело, для которого мы сюда пришли -- рухнет с позором, если все наши привычки и капризы мы будем выносить на улицы и в рестораны. Сдержанность, самообуздание -- вот главное условие нашей работы; внимательное отношение к обывателю повлечет за собой доверие с его стороны к нашим целям и задачам, а устранение всяких общественных безобразий, вроде сегодняшнего, есть залог нашего морального успеха. Впредь все воинские чины вверенной мне бригады, замеченные мною в нетрезвом состоянии, будут мною передаваться военному суду". (Приказ No 143, 12 июля.) Подействует ли это -- увидим.

17 июля.

Контрразведка работает успешно. По рассказу Линицкого (я не был за эти дни у барона Фрайтага), ею изловлен один из организаторов Мюнхенского восстания 16, русский коммунист Славутинский. Потом еще какой-то красноармеец Рождественский (из Вологды). Оба они в тюрьме -- ждут суда.

-- Безусловно, эта сволочь будет расстреляна, -- утвердительно сказал Линицкий. Я спросил:

-- А обвинения не ошибочны?

Линицкий зловеще усмехнулся:

-- Мы с Селевиным сделаем так, что не будут ошибочны. Что ему возразить?

Бермонт переехал на другую квартиру -- это большой, просторный дом на Почтовой улице. У дверей, как и на Константиновской улице, торжественно побрякивают ружьями часовые, а... напротив, через улицу, под угрюмыми колоннами большущего дома бродит юркий господин в штатском, пугливо-зорко вглядываясь в окна квартиры Бермонта. Это -- человек из охранки.

Кстати, приехавший с нами чиновник Корчинский тоже поступил в охранку. (полностью она называется -- Личная охрана командующего). Корчинский живет в моей комнате; целыми днями почти не бывает дома. Возвращается поздно и почти всегда угрюмо-сосредоточен, занят какими-то мыслями. Небритый вид делает его похожим на городского хулигана.

22 июля.

Позавчерашним приказом (No 151, 20 июля) бригада переименована в дивизию, а сегодня Линицкий сообщил, что дивизия скоро переименуется в корпус. Что-то быстро; соответствует ли состав войск наименованию... дивизия, корпус, а там -- как знать? -- и армия... Проверю статистические данные.

Штабс-капитан Марков утверждает, что общая численность войск равняется 12 000 человек (разумеется, с немецкими ротами "Железной дивизии", которая разместилась в ближайших к Митаве мызах и деревнях). Если так, то переименоваться в корпус можно при теперешних условиях. В конце концов, "именование" играет ли роль?

23 июля.

Газета "Призыв" (издается в Берлине полковником Винбергом) до сих пор печатает ряд острых статей по поводу покушения на Бермонта. Она -- резко реакционная, проповедует "жидоизбиение" и целый ряд кровавых мер против коммунистов и большевиков.

О Бермонте заговорили; немецкие газеты отмечают его удивительную организаторскую способность и психологическую власть над солдатами, которые "слепо верят ему, как честному, смелому вождю". Бермонт сияет.

В осведомительном политическом отделе с утра до вечера пишут сводки, подбирают вырезки из многочисленных газет, комбинируют сведения о Красной армии и политических тенденциях в ее рядах. Все это аккуратно приносится на квартиру Бермонта каждое утро. Читает он главным образом то, что касается его лично. Иногда я просматриваю весь этот сумбурный ворох бумаг: признаться, вся эта работа без толку.

Вырголич выехал с своей частью в Шавли -- решил, что с Бермонтом ему не сконкурировать. Однако связь с нами сохраняет путем переписки и обмена приказами. Работа у него закипает.

24 июля.

Приезжала к Бермонту (из Риги) комиссия от англичан для ознакомления с деятельностью "русского отряда". Бермонт прикинулся больным и принял ее у себя на дому, а не в штабе (не знаю, для чего это ему понадобилось).

В разговоре с английским капитаном Райт[ом] (говорит по-русски) Бермонт подчеркнул, что на фронт выйдет не раньше, чем имея 50-тысячную армию, хорошо обмундированную, сытую, снабженную оружием и всеми техническими средствами.

Капитан Райт указал, что все это они могли бы ему дать при условии, если Бермонт пообещает перевести свой гарнизон в Ревель, вообще в Эстонию.

Бермонт ответил уклончиво. Комиссия уехала ни с чем, получив, однако, впечатление, что работа в Митаве принимает громадные размеры.

Не знаю -- нарочно ли это было устроено, или это совпадение, но перед глазами комиссии, мимо окон Бермонта, прошли три блестящие пластунские роты с маленьким флагом, выказав "командующему" ослепительное внимание. Увидя его у окон, они отдали ему честь, гаркнув на его приветствие громоподобное: "Здравия желаем, г. полковник!"

По отъезде комиссии Бермонт сказал мне:

-- Видите... я их заставлю считаться со мной. О, они меня плохо знают!

25 июля.

В Митаву приехал полковник Чесноков. Бермонт расцеловал его среди улицы, где встретился с ним, и дружески похлопал его по плечу. Вечером сознался мне, что "собственно Чесноков не заслуживает хорошего назначения, но ради приятельского расположения дам уж..."

Службу в роте я оставил: приходится ежеминутно отрываться от строевых занятий для работы в штабе. Это затрудняет и полковника Кочана: полуротный у него есть (по списку), а на лицо -- я отсутствую.

26 июля.

Познакомился с Чесноковым. Плутоватые серые глаза и весь он какой-то гнущийся, осторожный, расчетливый. Говорит с легкой насмешечкой, но весьма мягко.

Бермонт назначил его начальником своей личной канцелярии (которую назвал "походной"), меня -- секретарем (и, следовательно, по-прежнему историком).

Чесноков любезно улыбнулся, пожал мне руку и скороговоркой сказал:

-- Вы, капитан, уже написали что-нибудь? -- И, не дожидаясь ответа, обратился к Бермонту:

-- Капитану и про Киев известно?

-- Да, я ему все рассказал.

Чесноков мигнул глазами и шепотом заговорил о чем-то с Бермонтом. Я отвернулся.