П Бермонт-Авалов - Документы и воспоминания

4 июля.

Осведомительный политический отдел в том виде, как он существует теперь, учреждение довольно нелепое. Сегодня зашел нарочно и потребовал некоторых справок -- видимо, обо мне знали: дали без затруднений. Тут же работает и культурно-просветительная секция. Мне любезно предоставили для ознакомления отпечатанные воззвания к красноармейцам, которые секция намеревается в ближайшее время сбрасывать с аэроплана в черте расположения красных войск.

Составлены пошло, крикливо, без необходимой серьезности и обоснований. Я обратил на это внимание сидящего там поручика Гуаданини.

-- Да, да... но ведь это ничего, -- сказал он, -- они все поймут.

-- Поймут-то поймут, но поверят ли?

Гуаданини пожал плечами -- не моя, мол, вина. ...Зашел на минутку к Ремеру, начальнику осведомительного политического отдела. Поделился с ним впечатлениями относительно только что виденных воззваний. Он возражал весьма осторожно, видимо, нащупывая мои мысли; при этом хитро поблескивал узкими глазками из-за пенсне. Говоря, кривит ехидно рот и насмешливо постукивает пальцами по столу. Приглядишься -- и видишь, что это гнутая ящерица. По-моему, он занимает пост не по себе. Однако я уверен, что при всех перемещениях служебных лиц он пойдет вверх, а не вниз.

...Завтра я назначаюсь дежурным по гарнизону -- придется объезжать весь город, проверяя посты: они раскиданы положительно по всем углам и закоулкам.

6 июля.

По городу трубят о счастливой звезде Бермонта: сегодняшней ночью на него совершено покушение -- к счастью, неудачное. И надо же этому случиться -- в мое дежурство!

Вышло это так: около 12 ночи я, подходя к помещению гауптвахты, заметил, как в окне при желтом свете лампы метались испуганные лица солдат, о чем-то горячо переговаривающихся. Услышав мои шаги, они выстроились для встречи, и в ту же минуту начальник караула, подойдя ко мне с ночным рапортом, тревожно стал докладывать: "...Во время дежурства, в половине 12-го случилось просшествие: из сквера, расположенного напротив квартиры командующего отрядом, брошена в окно его спальни бомба. Упав на мягкую землю у самого подоконника, она не разорвалась. Часовой Земенко схватил ее и бросил в канал, после чего сигнальными свистками вызвал караул".

Уже в форме рассказа караульный офицер поведал о том, что еще с вечера якобы кто-то из солдат заметил маленького сухопарого господина в худом пальто, шагавшего по скверу. Он подозрительно косил глаза на окна Бермонта и притворно откашливался, когда мимо него кто-нибудь проходил. Будто видели, как он шептался с таким же человеком за церковью (в сквере же); в сумерки он куда-то исчез.

-- Когда мы прибежали, -- сказал офицер, -- мы уже никого не нашли.

Около пяти утра я зашел к Бермонту. В легком шелковом халате он уже сидел в кресле и чистил ногти.

-- Приветствую, капитан, -- крикнул он беззаботно.

Я рассказал ему о ночном происшествии. Ни малейшего впечатления. Выслушав до конца, он скривил губы и прошелся по комнате. Потом быстро распахнул окно на улицу, выглянул туда; часовой брякнул ружьем.

-- Здравствуй, молодец!

-- Здравия желаю, г. полковник!

-- Ну что, говоришь, убить хотели вашего командира?

-- Так точно, да Бог миловал.

-- Со мной всегда Бог. А как ты думаешь, молодец, убьют меня в конце концов?

-- Никак нет, -- гаркнул солдат.

-- Э, душа моя, убьют -- другой найдется Бермонт. Так или иначе, а в Москве мы будем. Правда, дружище?

-- Так точно.

Это становилось уже театральным. Из глубины комнаты вышел заспанный Линицкий. Еще в дверях он изобразил на лице испуг, сменив его вдруг радостью.

-- Ах, сволочи...

Бермонт задорно оскалил зубы и выругался.

-- Что, Линицкий, шевельнулась, брат, душа? Плохо они знают Бермонта: на него нужны двенадцатидюймовые пушки.

Он щелкнул пальцами (мастер!) и, выглянув в сонную улицу, громко свистнул, потом сказал часовому:

-- Подойди ближе, голубчик, дай твою руку -- вот тебе моя. Передай всем твоим товарищам, что ни один из вас со мной даром не погибнет. Слышишь? Ни один! А убить меня нашим врагам не удастся. Видимо, солдат растерялся: слышно было глухое бормотанье.

...Поверить в искренность покушения какого-то чудака я не могу. Что-то темновато.

9 июля.

Штабы и разные управления нарастают с непостижимой быстротой: появился штаб железнодорожной роты, управление инженерно-строительной роты, рабочей роты и т.п. С каждым днем через вербовочное бюро в Берлине (кап[итан] Непорожный) к нам прибывают офицеры и солдаты разных родов оружия -- саперы, железнодорожники, артиллеристы, авиаторы, пехота.

Один из наших полковников (Вольский) послан в Шавли для открытия вспомогательных вербовочных бюро. В настоящее время число их доходит до одиннадцати. Средства на это отпущены огромные. Кстати, жалование мы получаем -- т[ак] называемые] Ostgeld; солдаты до 10 мар[ок], офицеры от 10 [до] 50 мар[ок] в день. Кухня у нас немецкая -- невкусно, но сытно. Каждый день к казармам подкатывают грузовики, отмеривают "порции" для роты или батальона и катят дальше.

Солдаты довольны. Офицеры все жалование спускают по ресторанам и кафе, отчего вид у многих остается по-прежнему притертым. Немецкие мундиры надо непременно перешивать -- без этого они мешковаты. Бермонт возмущается тем, что офицеры много пьют: вчера за это долго распекал на улице одного из них.

...Ливенский отряд, действительно, готовится к отъезду на фронт Юденича.

Полковник Вырголич, кажется, отделяется от нас (у него небольшая группа). Впрочем, он с самого начала держит себя как-то самостоятельно. Бермонт на него поглядывает косо:

-- Без меня у него ничего не получится.

Эта самоуверенность -- главная черта его; мне кажется, что она иногда принимает форму непонимания и, тем не менее, все привыкли слушать Бермонта (за исключением мягкого полковника Потоцкого, который тоже "слушает", как безукоризненного, делового начальника с бравой, решительной душой). Бермонт на этом выедет.

12 июля.

Митава накаляется, буйно закипает настоящей жизнью веселого гарнизона. По вечерам ее улички густо забиваются говорливыми толпами солдат, офицеров, девиц.

В парке до утра гремит музыка, оркестр, очень часто замелькали косынки сестер милосердия.

Я заметил, что не только лазареты (они тоже возникают и развиваются) заполняются неисчислимым количеством женщин, но и все штабы и канцелярии. Куда ни зайдешь -- всюду слышишь их звонкий смех, выстукивание на машинке, шуршание платьев.

Канцелярщина медленно, губительно затопляет военную организацию; присутствие женщин перегружает наш корабль. Я обратил на это внимание Бермонта.