В. Шелудько Составитель - Леонид Брежнев

Б. Врублевский, с. 37. 258

Как складывались ваши отношения с Сусловым? С Зимяниным? С теми, кто непосредственно руководил идеологией?

С Сусловым… очень отдаленно, я наблюдал за ним только на заседаниях Секретариата, которые он регулярно вел, каждую неделю. Туда нас всегда приглашали. Все-таки… очень сложно. Сейчас товарища Суслова однозначно квалифицируют как серого кардинала, олицетворявшего собой консерватизм. Я бы не стал этого делать. Суслов был, по-моему, человеком подготовленным и квалифицированным, мне очень импонировало, что с нами, журналистами, он всегда был предельно прост. Я не помню, чтобы он на кого-то покрикивал или что-то в этом роде, он как раз говорил очень тихо, своим хрипловатеньким тенорком, но его всегда очень хорошо слышно. Обычно чем выше начальник, тем тише он говорит,  — Суслов был из таких. Мне импонировало и то, что он был большой педант, работа Секретариата всегда шла достаточно четко. Отличалась ли она творческим подходом? К сожалению, не всегда, но сам Суслов был человеком знающим. Не могу, конечно, сказать о других сферах, но газету он знал хорошо.

У него не было непосредственных связей с главными редакторами, может быть, только с «Правдой», не знаю; на нас он почти никогда не выходил, иерархия была довольно четкой.

М. Ненашев, с. 323 [34].

Именно Суслов сопротивлялся любым попыткам аппаратных «пуристов» и руководства КГБ даже коснуться вопроса о коррупции и моральном разложении в партийных верхах. Понимая, что под дальний прицел таких обвинений берется не кто иной, как сам Генсек и его окружение, Суслов считал, что даже простое упоминание об этих фактах (широко известных к тому времени уже всей стране), означающее их признание, нанесет непоправимый урон безупречному облику Партии. В этом проявлялась и плохо скрываемая неприязнь Суслова к Андропову, вызванная неизбежным соперничеством этих двух столь разных по характеру и, безусловно, наиболее влиятельных фигур, в брежневском окружении. В свое время, в 1967 г., именно Суслов настоял на перемещении Андропова из Секретариата ЦК, где тот отвечал за работу с социалистическими странами, на менее «политический» пост председателя КГБ.

А. Грачев, с. 78.

Первые встречи с Сусловым, его сухость, черствость, склонность к перестраховке и догматизм, которые сквозили во всех его высказываниях и делах, породили во мне трудно передаваемую словами антипатию. Она усугубилась, когда мне пришлось лечить его. В начале 70-х годов его доктор А. Григорьев пригласил меня и моего хорошего товарища, прекрасного врача, профессора В. Г. Попова на консультацию к Суслову. Он жаловался на то, что при ходьбе уже через 200–300 метров, особенно в холодную погоду, у него появляются боли в левой руке, иногда «где-то в горле», как он говорил. На ЭКГ были изменения, которые вместе с клинической картиной не оставляли сомнений, что в данном случае речь идет об атеросклерозе сосудов сердца и коронарной недостаточности. Трудно сказать, в силу каких причин — то ли из-за опасения, существовавшего в ту пору у многих руководителей, что больного и старого легче списать в пенсионеры,  — но Суслов категорически отверг наш диагноз и отказался принимать лекарства. Переубедить его было невозможно. Он считал, что боли в руке у него возникают не в связи с болезнью сердца, а из-за «больных сухожилий руки». Затяжные приступы заканчивались мелкоочаговыми изменениями в сердце. Мы стали опасаться, что из-за его упрямства мы его потеряем…

Мы решили обмануть его и, согласившись с его утверждением, что у него болит не сердце, а сухожилия и сустав руки, рекомендовать ему новую хорошую мазь, которую он должен втирать в больную руку.

Эффект превзошел наши ожидания. Боли в руке и за грудиной стали беспокоить Суслова значительно меньше. Довольный, он заявил нам: «Я же говорил, что болит не сердце, а рука. Стали применять мазь, и все прошло». Меня так и подмывало рассказать правду о препарате упрямцу Суслову, но сдерживала необходимость ради его здоровья и будущего приспосабливаться к его характеру и принципам. А нитронг-мазь, с нашей легкой руки, заняла в то время определенное место в лечении больных с коронарной недостаточностью.

Суслов с новым препаратом чувствовал себя вполне удовлетворительно и умер не от болезни сердца, а из-за инсульта. Случилось это в больнице, куда он лег на несколько дней для диспансеризации. Когда днем мы были у него, он чувствовал себя вполне удовлетворительно. Вечером у него внезапно возникло обширное кровоизлияние в мозг. Мы все, кто собрался у постели Суслова, понимали, что дни его сочтены, учитывая не только обширность поражения, но и область мозга, где произошло кровоизлияние. Так и оказалось. Через 3 дня Суслова не стало. Его смерть не могла не отразиться на жизни партии и страны. Суть даже не в том, что ушел человек, олицетворявший старые, консервативные методы партийного руководства и верность партийной догме. Его уход из жизни остро поставил вопрос — кто придет на его место, кто станет вторым человеком в партии, а значит, и в стране?

Е. Чазов, с. 162–164.

Его (Брежнева.  — Сост.) в какой-то мере раздражал Михаил Андреевич Суслов с его вечным педантизмом и претензиями на всезнание. Над Сусловым часто подсмеивались, причем не только у нас дома, но и в кругу членов Политбюро. Суслов, скажем, несколько десятков лет подряд носил одно и то же пальто,  — и я помню, как в аэропорту, когда мы то ли встречали, то ли провожали Леонида Ильича, он не выдержали пошутил: «Михаил Андреевич, давай мы в Политбюро сбросимся по червонцу и купим тебе модное пальто». Суслов понял, купил пальто, но в калошах, по-моему, так и ходил до самой смерти…

Однажды, я помню, кто-то из нас спросил: «Леонид Ильич, Суслов хотя бы раз в жизни ездил на охоту?» Находясь в хорошем расположении духа, Леонид Ильич часто был настоящим артистом. Тут он вытянул губы и, пародируя речь Михаила Андреевича, протянул: «Ну что вы, это же о-чень… о-пасно…»

Ю. Чурбанов, с. 360 [13].

Человеком, чье влияние было сравнимо с дуэтом Устинова и Громыко, хотя и державшимся от него в стороне, был всесильный правитель Лубянки, глава КГБ, Юрий Владимирович Андропов. Комитет — наследник мрачного сталинского ведомства, хотя и без бериевской империи — ГУЛАГа,  — продолжал оказывать на весь ход жизни в стране такое влияние, которое ни переоценить, ни просто оценить было невозможно. Во всяком случае оно сопоставимо лишь с совокупным весом министерств обороны и иностранных дел.

А. Грачев, с. 26.