Теннесси Уильямс - Мемуары

Все время говорят, говорят, говорят, что мои работы — слишком личностные; а я настойчиво парирую это обвинение, утверждая, что любой настоящий труд художника должен быть личностным, прямо или косвенно, должен отражать — и отражает — эмоциональное состояние своего создателя.

Поздней весной 1962 года Фрэнки приехал на Манхэттен; я так боялся увидеть его, как боялся Санто после неистовств 1947 года. Через посредников я слышал, что Фрэнки, остановившийся в отеле «Дувр», настаивает на встрече. Я передал ему, что соглашусь — но только в присутствии Одри Вуд.

Во время всего этого периода «развода» Фрэнки продолжал получать от меня деньги и никоим образом не испытывал финансовых затруднений, владея десятью процентами «Кошки», «Татуированной розы» и «Камино реал». Странно, но я не помню, сколько именно составляло его недельное содержание; мне кажется, что примерно сто пятьдесят долларов. И ему не приходилось «зарабатывать на жизнь».

Встреча произошла в присутствии Одри в квартире на Шестьдесят шестой улице. Фрэнки вел себя, как умел только он достойно, спокойно, но не скрывая боль и замешательство из-за нашего отчуждения. Миссис Вуд была, как всегда, холодно дипломатична.

Когда она ушла, я настоял, чтобы Фрэнки ушел вместе с ней. Все, о чем удалось договориться — что Фрэнки будет получать свое содержание, и что наш «развод» окончательный.

Через десять минут после того, как они ушли, Фрэнки позвонил мне по телефону и сказал, что был совершенно не в состоянии говорить в присутствии Одри и что он возвращается, чтобы поговорить наедине.

— Ну нет, — сказал я ему. — Если тебе есть о чем поговорить, встретимся в баре за углом.

Во время встречи в баре, насколько я помню, я продолжал упорствовать. Помню, что постоянно твердил ему: «Фрэнк, я хочу, чтобы моя доброта вернулась».

Он смотрел на меня молча и с пониманием.

Что я имел в виду? Он, кажется, понимал, но я уже не уверен.

Он ушел; я один вернулся в свою квартиру. А вскоре молодой поэт — я буду называть его Ангелом — улетел вместе со мной в Танжер…

Когда в начале осени мы вернулись на Манхэттен, мне из Коконат-Гроув позвонила Марион. Она сообщила, что у нее для меня очень плохие новостей позвонил Фрэнки, он едет в Манхэттен на операцию, у него рак легких.

Он уже купил билеты на самолет, будет лежать в Мемориальном госпитале, а операция планируется на один из ближайших дней.

Позже я узнал, что Фрэнки со своим близким другом Дэном Стиррапом и с кем-то еще сидел в кафе на открытом воздухе в Ки-Уэсте, внезапно наклонился вперед, и у него изо рта потекла кровь. Он пошел к врачу, ему сделали рентген и обнаружили затемнения в легких.

Мною овладело раскаяние.

Я и не предполагал, что так сильно любил Фрэнки все это трудное время в начале шестидесятых — как любил его и раньше. Любовь была больна — но сильна, как прежде. Я посетил его в госпитале за день до операции; он отнесся по-деловому к тому, от чего я просто сходил с ума.

Мемориальный госпиталь — это онкологическая больница Нью-Йорка, само пребывание в нем является подтверждением болезни.

Я говорил, что Фрэнки непрерывно курил? Не меньше четырех пачек в день.

Операцию провели, и на следующий день я приехал повидаться с Лошадкой в послеоперационной палате — он был почти без сознания и едва смог прошептать несколько слов.

Я сидел у кровати и сжимал его руку, пока меня не предупредили, что время посещений закончилось. После этого я навещал его каждый день до выписки.

А потом — сразу после выписки, или, может быть, после операции — я позвонил его врачам, и мне сказали, что рак у Фрэнки — неоперабельный. Он расположен непосредственно у сердца и слишком разросся, чтобы операция могла принести пользу. Поэтому его разрезали и просто зашили — что-то в этом роде.

— Сколько? — спросил я.

Ответ был — шесть месяцев.

Я повесил трубку и разрыдался. Со мной кто-то был — поэт Ангел, наверное — и попытался меня успокоить.

Сразу после выписки Фрэнки улетел в Ки-Уэст — один. Там он занял маленький домик, расположенный во владениях одного своего друга-писателя, который, как я подозревал (скорее всего, ошибочно), имел с ним тайную связь.

Это был маленький, но симпатичный деревянный коттедж.

Я последовал за ним.

Фрэнки не осознавал, что операция даже не была проведена, и в свои последние месяцы демонстрировал, что считает себя полностью выздоровевшим. Я помню, как он дико отплясывал в одном из ночных заведений Ки-Уэста — но кончив танцевать, готов был рухнуть.

Я купил ему телевизор в его дом на Бейкер-лейн. Джиджи, наша собака, была с ним — они были неразлучны. А потом он привязался к маленькой обезьянке, купленной мной в Нью-Йорке — нервному существу с очень плохим характером, которому я дал очень подходящее имя — Существо. Я не знаю, почему эта обезьянка так прилепилась к Фрэнки. Меня она не любила.

Однажды я посадил Существо в клетку и отвез к Фрэнки, сказав: «Пусть она побудет у тебя, увидишь, как ты в ней разочаруешься».

Я по-прежнему считаю, что она нравилась мне, потому что я еще не встречал животного, которое бы мне не нравилось…

Поздно вечером в тот же день Фрэнки позвонил мне почти в истерике. Он выпустил Существо из клетки, и она исчезла.

Вечер был истрачен на бешеные поиски Существа. Через два или три часа я отказался от розысков, но Лошадка продолжал искать. Где-то ближе к полуночи или на следующее утро Фрэнки снова позвонил.

Снова весь в истерике.

— Она вернулась, она вернулась! — кричал он.

— Что?

— Она только что выползла из-под кровати — это единственное место, где мы ее не искали, а она все время была там.

И он начал плакать…

Через несколько недель я попросил Фрэнки вернуться домой на Дункан-стрит. Я боялся, что он откажется, потому что Ангел все еще жил со мной, но он не возражал.

Фрэнки занял нашу старую спальню наверху, мы с Ангелом поселились внизу.

Я мог видеть, как быстро он начал таять, и мог видеть, как отчаянно пытается это скрыть — и от себя, и от других. Он притворялся изо всех сил.

Писатель, друг Фрэнки, сказал мне: «Не знаю, на самом деле ли он думает, что у него удалили раковую опухоль, или это самый большой самообман всех времен!»

Шесть месяцев, которые хирурги обещали Фрэнку, прошли, он прожил это время, все слабея и слабея, но не поступившись ни каплей своей гордости. Его, кажется, раздражало, что я так долго оставался этой весной в Ки-Уэсте — практически до середины мая. Дело было не в Ангеле — поэт вел себя с ним просто замечательно, но Фрэнки обращался с Ангелом так, как будто того не существовало — что в то время было похоже на правду — я имею в виду — не было в моем сердце.