Кампанелла - Евгений Викторович Старшов

что в его положении даже появились послабления: ему обеспечили медицинский уход, предоставили деревянную ванну, хорошо кормили, позволили отцу и брату находиться в его камере и ухаживать за ним (был случай, когда караульный заметил, как брат Кампанеллы выкинул из окна тетрадку в несколько листов с фрагментом «Великого эпилога», видимо когда пришли с обыском), ему относительно спокойно давали что-то писать, элементарно закрывая на это глаза, но вместе с тем периодически конфискуя и изучая написанное, не подозревая, что человек, видевший смерть, что называется, лицом к лицу, пишет и передает на волю части небольшого произведения, которое, как и перенесенная «велья»[272], обессмертит его имя, – «Город Солнца».

Полумертвый, он был вдохновлен своей идеей. Не исключено, что именно она помогла ему выжить. Пусть как пророк-вдохновитель он не смог осуществить свою миссию – значит, Бог, ввергнув его навеки в это узилище, ожидает от него иного рода служения. Письменного пророческого слова об идеальном, справедливом обществе, которое разнесется по всему миру в рукописях, а если повезет – и в печатных книгах! До знаменитого ответа декабристов Пушкину было более двух веков, но Кампанелла наверняка чувствовал, что из высеченной им искры возгорится пламя, и осознание этого согрело его душу и вырвало из когтей смерти. Тем более что благоприятные условия к творчеству были налицо: он объявлен сумасшедшим, пытки прекращены, надзор ослаблен. Александр Градский пел в песне о аббате Фариа, с которым на самом деле у Кампанеллы было столь много реального сходства (исключая несметные сокровища), что стоило бы рассмотреть вопрос, не стал ли фра Томмазо прототипом этого героя романа Дюма (особенно в последние годы заключения, став местной тюремной «достопримечательностью», показываемой за деньги):

Роль сумасшедшего очень удобна:

Ты не в себе, но себе на уме.

Ты из засады за всем наблюдаешь подробно,

Делаешь ход, и уверен, что ты на коне.

Но на подобном пути надо не задержаться

И воспитать сумасшедших, таких же, как ты,

И, научив идиотами их притворяться,

В жизни своей воплотишь ты любые мечты.

Однако послабления скоро закончились. После упомянутой драки монахов 2 августа 1601 года, повальных обысков и обнаружения нового компромата Кампанеллу лишили близких ему людей: отца и брата удалили из камеры, Дианору выслали из Неаполя, а после побега Дионисио и Битонто «гайки» были закручены еще туже. Но он успел не только написать, но и передать на волю главный труд своей жизни.

Глава 7

«Город Солнца»

Анализ утопии Кампанеллы, несомненно, заслуживает отдельного большого исследования; здесь же выберем все самое важное и интересное, пожертвовав многим. Круг задач видится следующим: на живом конкретном материале текста показать воззрения Кампанеллы; затем, поскольку «Город Солнца» всегда сравнивают с произведениями Платона и «Утопией» Томаса Мора, выявить влияния, показать сходства и отличия; наконец, представить собственное исследование касательно того, кем же на самом деле являются действующие лица этого утопического диалога Кампанеллы, что особенно интересно ввиду постоянного их неверного определения западными и советскими исследователями.

Небольшая текстологическая заметка-предуведомление. То, что известно под названием textus receptus, то есть всеми признаваемый текст, единый и выверенный, для «Города Солнца» создать невозможно. Любой вариант будет в той или иной мере реконструкцией. Причин несколько. Текст, изначально созданный на итальянском языке во второй половине 1601 года в нечеловеческих условиях Кастель-Нуово, первоначально распространялся в виде рукописей (сохранилось одиннадцать), что обусловливает вариативность. Позже, в 1614 году, автор перевел его на латынь, разумеется с изменениями. Впервые опубликованный в 1623 году во Франкфурте, в более позднем прижизненном издании 1637 года (и, как следствие, дублирующем его посмертном издании 1643 года) текст подвергался автором правке, хотя и не особенно значительной. Также следует учитывать, что в трактате «О наилучшем государстве» Кампанелла прояснил ряд моментов своей утопии и пространно ответил на замечания критиков и недоброжелателей, так что этот материал тоже весьма полезен, так как в нем можно проследить эволюцию некоторых политико-государственных утопических взглядов фра Томмазо.

Ранее было неоднократно отмечено, что Кампанелла предпочитал велемудрого идеалиста Платона сухому и практически бездуховному систематизатору Аристотелю. Знакомство фра Томмазо с трудами Платона несомненно, и влияние великого грека на «Город Солнца» неоспоримо, проявляясь и в общем, и в частностях, порой довольно мелких. Идеи и образы великий калабриец черпал в «Государстве», «Законах», диалогах об Атлантиде («Критий» и «Тимей») и других произведениях корпуса Платона. Разумеется, сам город Солнца следует мыслить не как город в нашем понимании, а именно как античный полис времен Платона, то есть город-государство с зависимыми от него территориями (фра Томмазо упоминает о расширении власти соляриев на соседние города и земли). В этом отношении перевод заглавия, данный еще до революции А. Генкелем, по смыслу более верен – «Государство Солнца». При этом надо четко представлять, что размышления Платона об идеальном государстве оторваны от его диалогов об Атлантиде, последние более вещают о наказанной небом гордыне атлантов. Идеальное государство представлено Платоном именно в «Государстве», а в «Законах» дана более приземленная, практическая версия. Платон, конечно, был идеалист, однако после неудачных опытов с сицилийскими тиранами и явного постижения несовершенства человеческой природы вообще он трезво оценивал, что идеал скорее всего недостижим (на то он и идеал) и к нему лишь следует по возможности приближаться. Признаться в этом, конечно, сложно, но намеки есть еще в первом из этих диалогов: «Осуществление такого строя вполне возможно, и о невозможном мы не говорим. А что это трудно, признаем и мы» («Государство, или О справедливости», книга 6). «Разве… художник становится хуже, если в качестве образца он рисует, как выглядел бы самый красивый человек, и это достаточно выражено на картине, хотя художник и не в состоянии доказать, что такой человек может существовать на самом деле? <…> Разве, скажем так, и мы не дали – на словах – образца совершенного государства? <…> Так теряет ли… наше изложение хоть что-нибудь из-за того только, что мы не в состоянии доказать возможности устроения такого государства, как было сказано?»[273] (там же, книга 5). Во втором же диалоге Платон честно отказывается от своего идеала «совершенного государства», признавая его неосуществимым, и пробует выстроить лучшее из худшего.

Сравнивать условия, в которых творили два мудреца, греческий и калабрийский, невозможно, хотя и учитывая некоторые крупные неприятности, постигшие Платона от сицилийских тиранов: он претерпел и фактическое заключение, и продажу на невольничьем рынке, благо ученики выкупили. Но в целом он философствовал в покое, в тени платанов и олив. То же – при сравнении с Томасом