Михаил Пришвин - Дневники 1928-1929

Через три недели на этом большом пространстве в грязи толщиной больше чем спущенный слой воды будут лежать все эти лилии, белые и желтые <1 нрзб.> ряски, стрелолисты, камыши и тростники. Это будет черная, толстая гниющая масса в ковше уже не спускаемой грязи, непереходимое место для людей и животных, рассадник комаров и мух, труп смердящий на десятки лет…

Ученые опускали барометр на дно озера и доставали пробы воды для анализа, испытывали прозрачность воды, выслушивали в телефонную трубу электропроводность. Они были похожи на докторов, призванных выслушать, изучить организм приговоренного к смерти преступника.

А Лахин говорил:

— Пустое дело, доктора воды не вылечат, а нам хорошо, нам оно надоело, у меня под окнами <1 нрзб.>, я-то знаю, и караси будут <1 нрзб.> — я и это знаю, и что мне, работнику, завтра дадут — я и это знаю. А там дальше, пусть гниет: я не верю, я и в родину не верю. Я загадываю… если жизнь не переменится, знаешь, живой живым мыслит: корова у меня под окнами на болоте будет траву щипать.

Кто-то вспомнил, что Лахин пробовал шарами Claudophora торговать на Кузнецком мосту, спросил его об этом. Он ответил:

— Подошел милиционер, посмотрел: обложить налогом такую бесполезную вещь невозможно, по рылу дать ею — не больно, себе взять — ничего не стоит. И сказал: «Лучше уйди с ними отсюда».

<На полях> Запах цветов и собаки.

10 Августа. С утра до ночи дождь.

Дуня и Лахин складываются в один тип. Оба замечательные работники, но не в одном деле, а на все руки: кому-нибудь услуживают. Во время этой службы, вероятно в расчете хорошо заработать, чувствуют искреннюю приязнь к работодателю. После этого, переходя в услужение к другому лицу, пересказывают ему самое скверное о первом, как бы в расчете, что другому человеку это приятно. Сделав отвратительную гадость по отношению к человеку словами, они лично к нему при встречах питают расположение как ни в чем не бывало. Эти люди не люди, это газеты. Дуня газета, Лахин журнал. У Дуни улица. У Лахина — край. Оба они в первооснове своей суеверны до крайности, держатся «Бога», ругают Советскую власть, но как-то легко все выгодное стараются использовать для себя без благодарности, и настоящего религиозного человека готовы за рубль продать в Чеку.

Иногда долго живешь рядом с человеком и не знаешь, кто он, потом как-нибудь, где-нибудь встретишь подобного, и вдруг тот первый человек встает ярко во всей своей значительности, притом не только в своем кругу, а в совершенно другом, при других достатках, при другом воспитании, образовании, но точно такой же. И какую ни вспомнишь среду, низкую, среднюю, высшую, в настоящем, в прошлом, — везде такой человек, и когда представишь себе в будущем возможность иной счастливой жизни человечества, каким-то пресным, скучным, несправедливым кажется это счастье без такого человека: он везде, всегда при всяких условиях был, есть и будет существовать.

При самой первой встрече с тобой, когда всякий человек несколько смущается, робеет нового, ожидает от него чего-то особенного, перед чем неловко за свой хлам и скарб, а хочется скорее показать себя по-возможному лучшему, — эти люди при всякой новой встрече вываливают весь свой хлам, выражая всем своим существом новому человеку: «Ничего нового нет на свете, ты такая же сволочь, как все».

Это годится для темы «ученый среди обезьян»: они все присматриваются к ученому, чтобы от него перенять себе что-нибудь для жизни, а он, не обращая внимания на жизнь, думает о каком-то реликте.

(…какой-то старик живет в Переславище, да вы-то чего смотрите…

— А что же нам с ним делать!)

Экспертиза остановилась у Гусева в богатом доме, где гордостью хозяев был филодендрон, такой большой, что верхушкой своей, чтобы не гнулся, привязан был к гвоздику в потолке, а весь огромный горшок с землей стоял на скамеечке. Мы не посмели расположиться с обедом в этой передней комнате и расположились в другой. Стульев там не хватило, Россолимо быстро пошел в парадную комнату, не глядя на филодендрон, снял горшок, поставил на пол, а скамейку принес. Через некоторое время, когда мы, налив по рюмочке, чокались друг с другом и говорили «будьте уверены», вдруг на пороге показалась взволнованная хозяйка.

— Что же, — сказала она, — ученые люди так всегда делают?

Мы все вскочили. Она повернулась спиной в парадную комнату и показала нам рукой. Зрелище было ужасное: на полу стоял огромный пустой горшок, а в воздухе с землей с обнаженными корнями висел привязанный к потолку филодендрон.

11 Августа. С утра хмуро, ветер, потом моросило, после обеда опогодилось и даже солнце показалось.

Я ходил на охоту с Кентой в Селковские мелочи, убил 5 молодых в черном пере тетеревей, одного витютня и одного бекаса. После дождя в мокрой траве все птицы быстро бежали, долго не поднимались и очень мы с Кентой замучились. Рожь по ненастью не смеют брать. Берут малину и начинают бруснику.

Вечером гулял с Нерлью около деревни. Она далеко причуяла в лесу маленькое болотце, нахоженное бекасом, и повела по нему верным чутьем. Но когда пришли к болотцу, в нем она стала шить носом траву. Бекас улетел, а она и не знала.

Не понимаю значения общепринятой фразы: «птица не выдерживает стойки собаки». При хорошей собаке всякая птица выдерживает стойку собаки, потому что не знает о ней. Поздней осенью очень сторожкие и слышат собаку раньше, чем она их может причуять. Но и тогда есть способ сделать так, чтобы собака их причуивала раньше, чем они насторожатся: надо выбрать ветреный день и подходить на ветер.

Вот почему и то, что бекасы лесные вылетели довольно далеко от Нерли, не спасло положения: она должна делать стойку издали. Хорошая собака должна сама понимать, на каком расстоянии надо ей стоять, чтобы птица не улетела.

12 Августа. Задумчивый день. В полдень все-таки немного покапало. В Селковских мелочах убил трех тетеревей и одного бекаса. Проложил путь на дупелиную низину.

Паль.

Лиловый вереск и красная брусника. Дерево от дерева — сосна — далеко-далеко. И так часами идешь, все мягко и сухо под ногой, все тот же ковер с цветами лиловыми и красными, иное дерево — сосна — не стесненная ничем, раскинется во всей возможной красе, глянешь и сядешь под ним отдохнуть и тогда опять, но уже близко, вплотную, разглядываешь все те же цвета, лиловый и красный, вереск и бруснику-ягоду. Вдали еле видны платки ягодниц, чуть слышно аукают, но это <не> мешает оставаться пустыне безмолвной, эти ягодницы и грибницы, как естественное население: лось, глухари, тетерева, рябчики, ястреба, лисицы и волки.