Раян Фарукшин - Цикл произведений Родина

- В рот компот! Сыр, настоящий голландский сыр в моей любимой красной упаковке! Усман, давай, таскай! - Сосед не мог скрыть радости от такого шикарного подарка. - Больше сыра бери!

Целиком забив немаленькое десантное отделение БМП колбасой, сыром, хлебом, консервами, тушенкой и свежими куриными яйцами, мы поблагодарили водителя и отправили его в сторону пятиэтажек, к "махре". Так решил Сосед.

- Щас его там встретят, разгрузят, положат отоспаться, - оправдывался он мне. - Пусть лучше эта жратва пацанам достанется, чем душманам. Все равно бедолага до своей бригады не дотянет. Считай, мы доброе дело сделали. Может, именно за такие благие дела люди потом в рай попадают. И мы, значит, попадем.

- Благими намерениями выложена дорога в ад! - я вспомнил где-то ранее услышанную фразу. - Сечешь?

- That's all right, mama, that's all right! - напел Сосед.

- Че?

- Элвис Пресли. Великий и могучий. Таких надо знать, дюревня ты невоспитанная. Дэбилла из Нижнэго Тагилла! Деревенщина татарская! Запомни: Элвис Пресли - король мирового рок-н-ролла. Это музыка такая: рок-н-ролл. Быстрая, заводная, танцевальная. Элвис жил в Америке в шестидесятые, но он и сейчас считается непревзойденным, настоящим королем. Элвис Пресли - король мирового рок-н-ролла. А я, Сосед, король чеченского. Король чеченского рок-н-ролла! Звучит, как ты думаешь?

- Звучит. С тобой все звучит. Балабол чеченского рок-н-ролла. Вот ты кто. Балабол, - впервые за последние две недели я весело рассмеялся, хренового, потного, вонючего чеченского рок-н-ролла...

Удалось вздремнуть. Усталость, притупив инстинкты, победила страх и минут сорок я был в полной отключке. Дрыхнул, как кот на лавке. Проснулся от голода.

- Сосед, спишь?

- Нет. Тебя охраняю.

- Жрать охота. Давай, похаваем, еды-то навалом.

- Согласен.

Вылезаем на броню. Светает. В квартале тихо - не свистят мины, не взрываются снаряды, не стонут раненые. Почти мирная тишина. Смотрю на небо смог над израненным городом закрывает восходящее солнце, тучи темные, тяжелые, агрессивно-дымчатые. Смотрю на землю - снега нет, асфальта нет, только грязь, неприятная свинцово-пепельная жижа. Смотрю на БМП поцарапанная, замасленная, закопченная, с многочисленными выемками и вмятинами от осколков и пуль, раненая. Смотрю на Соседа - общий вид отвратителен, морда черная, волосы торчком, глаза красные-красные, усталые.

Больно мне, больно. Покажите мне другую, мою Россию.

Вздыхаю, громко сморкаюсь, сплевываю горькую вязкую массу за прошедший день забившую мою носоглотку. Теперь можно дышать.

Раскладываем еду: толстыми кусками нарезаем сыр и колбасу, большими ломтями ломаем хлеб, торопливо - царапаясь о края крышки - штык-ножом открываем консервы. Слюни, переполняя рот, вытекают и свисают на подбородке. Сосед довольно смеется, напевает что-то под нос, шутит.

Сделав бутерброд из всего, что было, я поднес его ко рту. Откусить не успел - вывернув из-за забора, на полном ходу к нам летел БТР.

Отбросив бутерброды, мы схватили калаши. Бэтэр тормознул резко, и трое бойцов, сидевших снаружи, едва не слетели на землю.

- Здравия желаю, мужики! Лейтенант ***, ***ой парашютно-десантный полк! - отчаянно пытаясь перекричать рев двигателей, тоненьким голоском представился худой миниатюрный боец, оказавшийся офицером.

Никаких знаков отличия ни на ком нет. Снайпера чеченские не разрешают звезды носить, звездных - "снимают" первыми. И офицеров от солдат здесь можно различить только по возрасту, да по густой щетине, черной полосой выделяющейся на неделю небритых рожах. А этот лейтенант - молодой, "зеленый", ни усов, ни бороды у него и в помине не было, может, он и не брился еще никогда. И не отличишь его от простого бойца. И по одежде не скажешь, что он - десантник, ростом не вышел. Я думал, таких мелких, как он, в десантуру и не берут.

А Сосед вытянулся в струнку и, как на конкурсе строевого смотра, отчеканил:

- Рядовой Шапошников!

- Это улица Госпитальная? А где улица Госпитальная? - спросил лейтенант и наклонился к открытому люку. - Выруби движки! Не слыхать ни хера!

- Не знаю, что за улица, товарищ лейтенант! - Сосед опустил автомат и вопросительно взглянул на меня. Я пожал плечами.

- Мне сказали, что здесь находится или госпиталь, или санчасть, или медсанбат, - разочаровался лейтенант. - Не важно кто, но кто-то из них должен быть. Объясняли, что где-то здесь или медгородок, или госпиталь. Если это, конечно, улица Госпитальная. Я не знаю, может, наши сами какую улицу так по-русски окрестили, чтоб сподручней было. Сказали, улица Госпитальная. Короче, мы будем прорываться к своим, на улицу П***, знаете, где это?

- Нет.

- А нам надо оставить в этом госпитале вот их, - лейтенант откинул угол брезента, который я поначалу и не заметил. Под откинутым брезентом, посредине между бойцами, на красном одеяле лежали два сильно обгоревших трупа. Очень сильно обгоревших, одни кости и сапоги, больше ничего.

- Мы их можем потерять при попытке прорыва, а хотелось, чтоб пацанов похоронили по-человечески. Это танкисты из нашего сопровождения. Имен я, к сожалению, не знаю. У них и документов-то не осталось никаких. Из "Мухи" их подбили, - лейтенант, по лицу ему дашь не более двадцати лет, снял каску. Боже мой! Лейтенант оказался седым! Седым - в двадцать лет!

- Ни хрена! - вырвалось у меня. - Весь седой!

Кушать расхотелось моментально. Я обмяк, сердце защемило. Мне снова стало больно. Больно за лейтенанта, за его десантников, за танкистов, за всех нас, за всех солдат необъявленной чеченской войны. И за родителей, которые получат похоронки и умрут от горя, умрут вместе со своими сыновьями, навсегда искалечив свои души гибелью ни в чем неповинных детей.

Не услышав моего восклицания, летеха продолжал:

- Их трое было. Эти выбраться не смогли... Когда мы их подбирали, они еще горели. А третий... третий вылез. Так снайпер, сука, сначала в одну ногу его ранил, потом в другую. Так он и лежал, кричал, помощи просил... Он знал, что мы рядом и что мы видим его, тоже знал. И снайпер, сука, знал, что мы рядом. А у меня из двенадцати подчиненных - осталось двое...

Я робко посмотрел на выживших в безумной передряге бойцов: каски набекрень, кирзачи рваные, некогда камуфлированные свитера стали черными и изодранными в локтях. Бронежилеты кривые, помятые, с мелкими пробоинами.

Бойцы сидели неподвижно, с усталыми, а потому беспристрастными, пустыми, отрешенными лицами.

- ... и я решил пожертвовать танкистом, ради спасения жизни моих двоих. По-другому я сделать не мог, - сам перед собой оправдывался лейтенант, снайпер положил бы всех. Я сделал, что мог сделать, но пацанам своим не разрешил ползти за танкистом. Они плакали, говорили "лучше умрем, но смотреть на это больше не можем". Но я не дал им возможности пойти за раненым... Снайпер, по одному, снял бы всех. Он притих, падла, притаился, ждал нас, я знаю, ждал, дав нам сойти с ума от стонов танкиста. Но мы сидели тихо, мы не показывались. А он, видимо решив, что мы ушли, добил танкиста и ушел. Ушел живым, падла... Но мы с ним еще встретимся... Я сам найду его, лично...