Григорий Трубачев - Рассказы

Февраль 1991 года.

Малиновка

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел в нашем городе. В этот период по всей стране шла кампания по «оздоровлению общества». Десятками тысяч гектаров уничтожались виноградники. Местные внутренние органы власти вели жесточайшую борьбу против алкоголя. Наш герой — Иван Дмитриевич — работящий, душевный и заботливый человек. Любит животных, держит кроликов, нутрий. Он и поныне живет по ул. Морской. Для поддержания здоровья внука, родившегося слабеньким, купил козу. Все было хорошо, но коза оказалась бодливой. У нее словно чесались рога, она постоянно искала «жертву». О ее нраве знала вся округа, и поэтому Иван Дмитриевич держал ее взаперти. Как-то в начале рабочего дня к Ивану подошел его сосед Саня: «Видал?» — «Что?» — спросил Иван. — «На нашей улице три милиционера наводят шмон. Отбирают самогонные аппараты, спиртное». — «Вот те на! А у меня в прихожей десятилитровый баллон настойки малиновой стоит. Заберут, варвары. Машина на ходу?» — «Конечно». — «Может, съездим?» Через пять минут они были дома. Иван бережно взял баллон, вышел во двор. Стоит и думает, куда бы его спрятать? «Отнеси его к козе», — посоветовал Саня. Да и правда, им и в голову не придет искать в козьем хлеву. «Спрячу я его в ясли и сеном прикрою». — «Как младенца», — ехидно заметил Саня. Иван вошел в хлев. Поставил баллон на пол и стал готовить место. Коза подошла, понюхала хозяина, как бы убеждаясь, он ли это, затем обнюхала баллон и отошла. Иван подготовил место в яслях, положил сена. Осторожно взял баллон, обхватив его ладонями с боков, пальцами снизу. Поднял, повернулся к козе спиной и стал опускать в ясли. Коза, стоявшая спокойно, вдруг разбежалась и ударила Ивана в поясницу, угодив одним рогом в то место, где пять дней назад его прострелил слегка затихший радикулит. Иван охнул, ткнулся головой о стену, любой ценой стараясь удержать баллон в вертикальном положении. Боль пронзила все тело. Он скорчился и тут же почувствовал, как содержимое баллона протекает через пальцы. Одновременно каким-то внутренним чутьем ощутил, что, если он ослабит давление рук, баллон рассыплется на части. Холодный пот выступил на лбу. «Саня!» — тихо позвал он. Содержимое баллона текло на подстилку. «Саня!» — чуть громче прокричал он, боясь шевельнуться. Тишина. «Саня!» — натужившись, громко крикнул он. Руки слегка дрогнули, и баллон заскрежетал. Жидкость полилась сильнее. Вбежал Саня. «Чашку или тазик — быстро!» — «Зачем?» — «Надо!» — скривившись, зашипел Иван. Баллон еще скрипнул, и жидкость полилась еще сильнее. Саня принес тазик: «Подставляй». Жидкость полилась в тазик. От напряжения руки сами ослабли, и баллон кусками загремел следом. «Уноси, потом процедим через марлю». Саня поднял таз: «Да тут и цедить нечего». — «Ну, тварь рогатая, ты у меня сейчас спляшешь польку-бабочку», — корчась от боли и волоча левую ногу, хозяин, расставив руки в стороны, медленно двинулся к козе. Животное, почувствовав неладное, метнулось в дальний угол. Когда расстояние сократилось, коза рванулась в свободный угол, и тут он поймал ее за одну ногу. Потянул на себя, схватил за рога. Коза упиралась и потащила Ивана за собой. «Здоровая, стерва», — подумал он, мертвой хваткой держа ее за рога. Он подтянул ее к себе поближе. «Ну что, дрожишь, негодница, а когда хозяина била, не дрожала?» Держа ее левой рукой, правой решил «погладить» ей бока. Размахнулся. Коза, увидев занесенный кулак, дернулась, и удар пришелся по загривку, ниже рог. Рука Ивана тяжелая, и он не рассчитал с ударом. Коза обмякла, упала на передние ноги, ткнулась мордой в пол, туловище слегка развернулось, и она безжизненно упала на землю. Иван, корчась от боли, пнул ногой. Никаких признаков жизни. «Господи! Неужто убил?» — подумал он. Коза не двигалась. «Кровь надо спустить, иначе мясо будет плохое». Он пошел в дом, принес нож. Коза лежала без движения. Он нагнулся и перехватил ей горло. Коза вздрогнула, попыталась подняться, но тут же упала и засучила ногами, сгребая под себя солому. «Боже, она, оказывается, была в шоке, что же я наделал?! Все, отъелись молока. Саня, иди сюда». Увидев мертвую козу, тот вымолвил: «Ты что, рехнулся?» — «Ладно, не трави душу, помоги лучше». За пять минут они сняли шкуру, освободили брюшину. «Остальное после работы, — сказал Иван. — Поехали». Шкуру он вынес и растянул на заборе. Только они двинулись к выходу, навстречу жена с ведром. «Куда это ты?» — «Козочку подоить». — «Вон где твоя коза», — он указал на забор. Жена ахнула и запричитала.

Прошло несколько лет. Но и поныне, когда Иван утром выходит на работу, сделав несколько шагов, останавливается, косо смотрит на дверь в хлев. Прошепчет что-то губами, незаметно махнет рукой и идет дальше. О чем больше жалеет — трудно сказать. Сам же никогда, нигде и никому не рассказывает о случившемся.

Декабрь 1992 года.

Старая школа

Он ехал туда, где прошли незабываемые годы его юности. Давно не был там и поэтому с трепетом ждал встречи. На въезде в село вышел из автобуса и не спеша пошел на кладбище. Оправив могилки родных, немного постоял в задумчивости и пошел в село. Около моста в реке, как и много лет назад, купались мальчишки, громко кричали и прыгали в воду. Боже! Сколько же прошло лет с тех пор, когда и он с ватагой сверстников прыгал вниз с этого моста? На месте церкви стояло огромное здание Дворца культуры. Сделав несколько шагов, он увидел приплюснутое, обветшалое здание своей школы. Подошел к воротам. Ветхие, перекошенные, с широкими продолговатыми щелями, они доживали последние дни. Легонько надавил на калитку, и она, словно жалуясь на внутреннюю боль, со стоном отворилась. Во дворе увидел вымощенную из серого камня дорожку, вспомнил, как они с одноклассниками во дворе, во время дежурства в школе тщательно, до блеска вымывали вход в храм науки, следили за ее чистотой.

Жуткая гнетущая тишина. Входной двери не было. Внутри, справа по коридору — учительская, слева — шестой «А», окнами во двор, чуть дальше — шестой «Б», окнами, казавшимися тогда большими и светлыми, на центральную улицу — площадь. Вот здесь, на первой парте среднего ряда, сидел он. На подоконниках и на полу — толстый слой пыли. Пустые консервные банки, бутылки, клочки бумаги, мусор. По углам — столбы черной паутины. Нашел дощечку, стряхнул с нее пыль, положил на пол, присел и закрыл глаза. И вдруг услышал школьный звонок, почувствовал, как захлопали парты, когда открылась дверь и вошел учитель. Молодой, стройный, подтянутый, с проницательным умным взглядом, в котором сочетались требовательность и доброта. Подошел к столу, окинул всех взглядом и тихо сказал: «Здравствуйте! Присаживайтесь!» Разломил кусочек мела, ровным, красивым почерком написал: «Тема занятий». Он открыл глаза. Тишина. Встал, вышел и внутри двора увидел одиноко стоящий дуб. Это было одно из трех когда-то росших здесь деревьев. Темно-зеленая густая листва, словно жалуясь на гное одиночество, тихо шепталась. Обхватив ствол руками, он прижался к его шершавому телу. По заросшему бурьяном двору он прошел дальше, туда, где когда-то стояли высокие деревья дикой груши. Остановился. Вспомнил, как вместе с ребятами уже при первых заморозках палками сбивали плоды, их неповторимый запах и своеобразный терпкий, вяжущий вкус. Здесь, где-то рядом, должен быть артезианский колодец. Раздвинул траву и увидел зеркальце чистейшей ключевой воды. Нашел! Присел и, как в детстве, пригоршнями долго пил живительную холодную воду. И тогда он любил сидеть здесь, слушать, как журчала стекающая в ручеек вода. Сердце саднила гнетущая боль и обида за надругательство над святая святых, которой была для них старая школа. Вот стоит она, обветшалая, заброшенная, памятник уходящего из жизни поколения. Он пошел назад. А вот и место, где когда-то его «взяли в плен» и натерли снегом щеки, уши. Все горело огнем, до слез было обидно, но он геройски терпел и не заплакал.