Марк Дэпин - Секс и деньги. Как я жил, дышал, читал, писал, любил, ненавидел, мечтал и пил в мужском журнале

Спустя пару недель после выхода статьи я получил от Рида письмо на шести страницах с домашним адресом и телефоном отправителя и домашним адресом и телефоном Лонгли – на случай, если я посчитаю его обманщиком. Это было забавное письмо, полное мрачного юмора. Рид утверждал, что упомянул Лонгли в книге по его же просьбе, что Лонгли всегда считал Рида миллионером («что на самом деле не так… однако у меня неплохие адвокаты») и что Лонгли был зол за то, что Рид однажды попросил его вернуть «немного денег». Кульминация письма приходилась аккурат на самый конец: «Конечно, Билли прав, а я ошибаюсь. Билли до сих пор жив, потому что он такой крутой, а я – потому что я лох. Мне, разумеется, следовало выбирать выражения, когда я говорил о таком опасном центровом парне, как он, иначе мне крышка… Билли, мне очень жаль, что ты так и не заработал миллиона долларов. Знаешь, Билли, надеюсь, что после этого письма ты меня не уроешь…»

Я позвонил Риду и попросил об интервью для «Ральфа», он захотел получить за беспокойство пятьсот долларов, и я полетел к нему на Тасманию.

Тесак встретил меня вместе со своим приятелем Шейном Фармером, владельцем единственного на Тасмании стрип-бара. Мы уже собрались было пойти выпить пивка, когда Шейн предупредил меня:

– Не позволяй ему напиться… Он меняется!

Но Рид настаивал:

– Я еще никого не убил в пьяном виде. Вот когда я совершенно трезвый вышибаю твою дверь в пять часов утра – это самое время волноваться.

Так же как и любой бывший наемный убийца, Рид просто хотел, чтобы его любили. Он желал, чтобы люди запомнили его смешным, а не отрывающим им ноги, забирающим все деньги, стреляющим в лицо и закапывающим в безвестную могилу. «Мне не кажется, что я черная и странная личность, – говаривал он. – По-моему, я очень забавный. Я убивал людей со словами «Ух ты, это, должно быть, больно!»

Больше всего Рида веселили темы, совершенно не располагавшие к смеху: убийства, пытки и расчлененка. Когда ему действительно случалось сострить – что бывало не так уж и редко, – его лицо становилось совершенно непроницаемым. Я спросил, зачем он признался во всех этих убийствах. Рид ответил:

– Я же сказал, что был лично или совместно с группой лиц задействован в подготовке смертей девятнадцати человек. Это значит, что если, например, ты придешь ко мне и спросишь: «Как мне лучше порешить любимую тещу?» – а я посоветую тебе бросить к ней в ванну электрический фен, то я буду причастен к планированию убийства. Мне вовсе не обязательно самому бросать фен в ванну. Я не убивал девятнадцать человек вот этими руками. Если посмотреть на вопрос с такой точки зрения, то убийств было гораздо меньше девятнадцати. Я бы сказал, что их было совсем немного.

Рид попал в эмоциональную и денежную западню, которая представляет опасность только для завязавших злодеев. С одной стороны, ему была необходима достоверность этих смертей, чтобы продавать книги, с другой – он хотел выглядеть в глазах людей эдаким хулиганистым поэтом, на которого каждый в глубине души хочет походить.

Риду было сорок четыре года, когда я впервые встретился с ним, двадцать три из них он провел на зоне, из них десять – в тюрьме строжайшего режима «Пентридж». Его осуждали за разбойные нападения, вооруженные ограбления, нанесение тяжких телесных повреждений и похищения людей – но ни разу за убийство. Однажды он предстал перед судьями за убийство Турка Сэмми возле ночного клуба «Боуд-жанглз», но тот случай был расценен как убийство в целях самообороны. Девятнадцать убийств – довольно смелое заявление для человека, проведшего на улице меньше девятнадцати месяцев своей взрослой жизни. Чем больше его книг выходит в свет – а сейчас их уже девять, – тем дальше они уходят от реальности. «Тесак-5» имел подзаголовок «Сфабрикованные улики». «Тесак-7» – это роман.

Начав пить, Тесак быстро поймал ритм: попробовал – раз – два – три – пусто. Он глотал пиво, как человек, проведший взаперти двадцать три года, которым он, собственно, и был. Рид признался, что раньше был психопатом, но теперь поправился. Он настаивал на том, что воспоминания о войне «Маляров» и «Докеров» остались для него самыми приятными из тюремных воспоминаний.

– Когда проводишь столько времени в тюрьме, – сказал Тесак, – что-то переключается в голове, и тебе становится наплевать на все. Мне тогда казалось, что тюрьма – это моя жизнь, вот выйду, застрелю еще кого-нибудь, помучаю, заработаю деньжат – и обратно на нары, чтобы продолжить в том же духе. У меня было одно преимущество перед всеми остальными: они ненавидели тюрьму, а мне там просто нравилось.

При этих словах Рид откинулся и истерично рассмеялся над собственными воспоминаниями. Во рту блеснули хромированные протезы – собственные зубы он выбил о тюремную раковину, чтобы попасть в лазарет. Вставные зубы были всего лишь одним из свидетельств того, что тюрьма сделала с Ридом. Под рубашкой скрывался знаменитый изуродованный торс, по которому он проводил экскурсии, как по местам боевой славы:

– Вот здесь меня пометили – двадцатисантиметровый нож для разделки мяса, еще одна отметина вот здесь, вот здесь – ножом для колки льда, прямо сквозь сердце, бритва… бритва… бритвой меня еще вот тут порезали… и еще вот здесь. – Он поворачивался спиной и продолжал: – Выходное отверстие ножа для колки льда… пулевое отверстие.

Однажды Рид заставил сокамерника отрезать ему уши: хотел попасть в психиатрическую лечебницу. Исковерканные пупки, находившиеся у него на месте, где у всех людей должны присутствовать ушные раковины, напоминали рудиментарные слуховые проходы древних рыб. Он сказал, что не очень-то тосковал по ушам:

– Ван Гог без них неплохо обходился.

Но судьба сыграла с Ридом жестокую шутку, когда стало подводить зрение.

– Дома у меня есть очки, – рассказывал он, – но я не ношу их на людях, потому что в них я выгляжу как тупой педрило.

Кроме того, у него не было ушных раковин, на которых эти очки держались бы.

– Если я сижу не шевелясь, то они еще держатся, но у меня не получится пойти пошататься по улице, потому что они тотчас свалятся.

Отец Рида жил в Лончестоне, а мать рядом с большой церковью Адвентистов Седьмого дня (АСД) в Кингстоне. Рида воспитали в духе идей секты. Он говорил:

– Я провел пятнадцать лет в приходе АСД. Отец был у них старейшиной. У этих ребят серьезные проблемы с башнями… Я помню, как по воскресеньям мы с отцом шли в церковь и все прихожане, прежде чем зайти в храм, открывали багажники машин и доставали оттуда полуавтоматическое оружие: не хотели, чтобы католики застали их врасплох. Они привыкли видеть Папу Римского в виде головы Зверя, как он изображен в Откровении Иоанна Богослова. Меня воспитывали в духе «славь Господа и не расставайся с оружием». Я выполнил только вторую часть наставления.