Владимир Глейзер - Hohmo sapiens. Записки пьющего провинциала

Жэутворные источники денежных средств иссякали на глазах: все обрезки водопроводных труб и рубероида закончились, а поборы с вечно пьяных сантехников были ничтожны: работяги, в основном, брали натурой и выпивали ее на месте преступления.

— Где бы взять долгосрочную ссуду? — ломал голову Шохин, вглядываясь с надеждой в свое отражение.

Сижу в качалке, чаек прихлебываю, бисер мечу:

— Будучи лордом-хранителем печати государственного учреждения, ты имеешь право оформлять справки на покупку товаров в кредит. Без предварительного взноса. Так торгуют дорогими телевизорами, достаточно сдать в магазин какой-нибудь видеоутиль. Покупка в рассрочку, — витийствовал я, — законченная сделка: товар сразу становится твоей собственностью. Вот и делай с ней, что хочешь. Например, продай бедным людям чуть дешевле. Вот тебе и долгосрочная государственная ссуда! Выплачивай ее хоть всю жизнь — больше двадцати процентов зарплаты у тебя невозможно взять по закону! Право первой ночи беру себе, скидка чисто символическая — один процент (см. уголовное дело № 10-175, т. 2, лист 24). Тем более что покупка у меня намечена.

И Шохин пустился во все тяжкие, я сам лично по его просьбе трижды подвозил покупателей и отвозил счастливцам товар домой. О лукулловом размахе я и не догадывался.

Уголовное дело на робингуда было заведено, как только он перестал выплачивать кредиты — хищение социалистической собственности в особо крупных размерах путем мошенничества. Его взяли под стражу.

Месяца через три пришли за мной:

— Вы в курсе уголовных деяний своего дружка?

— Не вижу ничего уголовного, это чисто гражданское дело. Пусть магазины составят нотариальные надписи, по ним арестуют имущество, продадут на торгах и соберут долги.

— Вы явный соучастник преступления и сядете лет на десять!

Смеюсь, дурак образованный:

— По гражданским делам даже у нас сроков не дают! Сам помощник присяжного поверенного решением ВЦИК и Совнаркома отменил долговую яму и гражданскую казнь.

Зря потешаюсь. «Задерживают» на семьдесят два часа и везут воронком в наручниках в изолятор, «закрывают» в камеру. Я требую прокурора и начальника тюрьмы — объявляю голодовку. Между прочим, приходят и оформляют, как положено. Торжество недавно восстановленных М. С. Горбачевым норм ленинской законности.

Держусь до следующего вечера — ничего страшного, тем более что кормят отбросами. Ночью везут на допрос — в Ежова без рукавиц играют! Железный Феликс все еще ржавел на Лубянке.

Опустите последующие строки опуса, дорогие читатели и зрители ментовских телесериалов! Я сейчас правду скажу.

С десятками ментов имел я дело и утверждаю — все они как один дуроебы. Или ебадуры. Может, что изменилось, не знаю.

Хорошенькую дуру Людмилу Генриховну Козлищеву начальники доебли до капитанши и как лучшему по совместительству следователю райотдела подкинули перспективное «Дело № 10-175».

Привозят. Ночь. Обстановка просто романтическая — от сапог капитана пахнет духами, от меня парашей. На рабочем столе наборный портрет Есенина в кудрях и с трубкой.

— Здравствуйте, Владимир Вениаминович!

— Здравствуйте, Людмила Генриховна!

— Присаживайтесь, Владимир Вениаминович!

— Спасибо, Людмила Генриховна!

— Тут вам жена покушать принесла, не дождалась. Не хотите ли?

— Хочу, да только насухо после изолятора не полезет.

— А я вам стопочку налью. В нарушение.

— А две можно? За чудесный вечер.

— Только обе вам, я при исполнении.

— Огромное спасибо, Людмила Генриховна!

Подносит стопарь, литровую банку двигает — курица с макаронами. Хлопаю — коньяк! На жратву накидываюсь.

— Вот и кончилась ваша голодовочка, Владимир Вениаминович! Сейчас понятых вызову, актик составим.

Поперхнулся я, на глазах слезы, второй стопарик попросил. Подносит радостно. Хлопаю:

— Нет, Людмила Генриховна, не кончилась голодовочка. Придут понятые и зафиксируют запрещенный законом ночной допрос, а вас за это в казарму к солдатикам. Так что ты, милочка, гандоны уркам штопай, а мне, интеллигентному человеку с ученой степенью твои, бля, фокусы — по хую. Давай понятых!

Столь неожиданный переход от романтического барокко к тяжелому року, как ни странно, привел к взаимопониманию, и меня тотчас отконвоировали в изолятор временного содержания «доголодовывать». На следующий день меня освободили «под подписку». Это был мой второй (после фиксации «голодовки») и финальный автограф в пузатом деле № 10-175. Больше я не подписал ничего!

Последний раз я переночевал дома через неделю. Вечер (не ночь!), идет допрос «подозреваемого». А по УПК подозреваемый может: давать показания, не давать показаний, давать ложные показания — лафа! Я никаких показаний не даю, сижу, травлю с майн либен Генриховной баланду. Лицом к окошку. Вдруг в нем отражается опер Макаров на цыпочках, в карман моего пальто, что на вешалке у двери, что-то сует. Ну-ну.

Подошло время прощания:

— До свидания, Владимир Вениаминович!

— До свидания, Людмила Генриховна! Прохожу мимо вешалки, пальто не беру.

— А пальто, Владимир Вениаминович?

— А не мое оно, Людмила Генриховна! Я ведь живу неподалеку, сегодня так пришел!

И по обледенелому тротуару, стуча зубами от февральского мороза, пробегаю спринтерскую дистанцию до родных пенатов, где хряпнул в профилактических целях стакан и улегся в теплую кроватку под бочок к жене — яйцами чувствовал долгую разлуку, а умом — нет.

На следующий вечер меня арестовали наглухо и поместили в СИЗО, по-простому — в тюрьму.

О советском остроге писали и зэки (Солженицын), и вертухаи (Довлатов), и даже одна немецкая овчарка (верный Руслан). Так что на этом поле мне пахать нечего. И не буду.

Через две недели стандартных запугиваний привезли к Козлищевой — адвоката нанимать. Впускают бабу. Видом — буфетчица из забегаловки. Средних лет, обрюзгшая и оплывшая, прическа — воронье гнездо набекрень, один глаз неровно накрашен чем-то синим, второй, некрашеный, смотрит в сторону. На кофте пуговиц не хватает, изо рта на метр воняет селедкой. Эффект известный — советский «антиполицай»! Красотка! Но этот прямой глаз один светит умом за два в очках!

— Владимир Вениаминович, я от вашей жены и Вани Птичкина.

Какой еще Ваня, соображаю. Понял — конспирация: не хочет засвечивать ментам рекомендатор Галкина, друга моего друга Вити и большого судейского чина, кирял с ним как-то на Витиных именинах, неглупый и осторожный. Баба подмигивает продолжает:

— Один вопрос: как долго вы собираетесь сидеть?