Владимир Татлин - Анатолий Анатольевич Стригалёв
…а мы, матросы, бывало, поймаем осетра, вспорем ему брюхо, крепко посолим и ложками с краюхой хлеба едим свежую осетровую икру, а кругом океан… океан… [479]
Ощущение себя старым морским волком осталось на всю жизнь. Самое раннее и полное прокламирование этого ощущения вылилось в «Матросе» (1911) – образно приподнятом, романтизированном и идеализированном автопортрете, где некоторая самогероизация сдобрена и снижена розыгрышем и самоиронией – в названии героического миноносца «Стерегущий» на ленте бескозырки, в бытово шаржированных силуэтах двух матросских фигурок на заднем плане. Здесь дух «парадного» портрета дополнен своего рода лубочной нотой об отставном моряке – фигуре, популярной в те годы. Как в стихотворении И. Анненского:
С японскою державою
Предполагался бой.
С тех пор семь лет я плаваю,
На шапке «Громобой» [480].
Владимир Татлин. Рыбное дело («Флоцкие формы»). 1912. Бумага, акварель. 65,4×53,2 см
Южные путешествия Татлина – едва ли не единственная полоса в его жизни, тогда же получившая автобиографическое отражение в творчестве – живописи и графике 1910-х годов. Кроме уже называвшихся произведений («Матрос», «К открытию навигации», «К закрытию навигации»), следует иметь в виду в большинстве известные теперь только по названиям «Близ Александрии», «В Туркестане» [ «В Турции» – ? – А.С.], «Порт-базар», «Южная улица», «Лавочка», «Продавец сукна» и др. В этом ряду явно преобладают не столько морские и заморские, сколько портовые и береговые южнороссийские сюжеты – и в перечисленных по названиям, и, в особенности, во множестве «Рыбачков», «Продавцов рыб», «Лавочках», «Рыбном деле» и т. д. [481]
Дело в том, что поездки к Черноморскому побережью России были для Татлина многоцелевыми. Южный край, Новороссия, относительно близкая от родного Татлину Харькова, привлекали многим: природой и морем, своеобразием портовой Одессы, бывшей тогда (не считая Варшавы) третьим в России городом по числу населения, интенсивностью ее художественной жизни, возникновением центров нарождавшегося футуристического движения – в родительских домах Ларионова в Тирасполе и Бурлюков в Чернянке близ Новой Маячки. В обоих домах перебывали в те годы многие будущие футуристы или их друзья. Памятью о доме Ларионовых остался первый ларионовский портрет Татлина – в матросской блузе, явно «южный» по знойному освещению и колориту. Предположительно к Тирасполю отношу ранние из сохранившихся работ Татлина (датируемых 1908–1909), написанные под очевидным влиянием Ларионова: «Гвоздики», «Сад», «Южная улица» и др. [482]
В промежутке между двумя матросскими рейсами Татлина в навигацию 1911 года ему 25 июня было послано приглашение из Новой Маячки:
Многоуважаемый Татлин!
Брат Владимир Д[авидович] рассказывал, приехав из Одессы, много о Вас. Вы будете в Одессе. Ночь езды и в 2 ч[аса] дня Вы уже у нас: прямой расчет Вам заехать к нам – важно увидеться и переговорить о планах – на зиму. Кроме того, у Вас наша книга – верный признак – что Вы будете у нас; ехать так: Херсон (пароходом из Одессы), в 1/2 9 утра идет вверх по Днепру «Телеграф», «Орел», ехать 3 часа до пристани Британы из Одессы. Вы дадите по адресу: Чернодолинское, Бурлюку – о Вашем выезде телеграмму. На пристани будут лошади. Ваш приезд доставит нам Большое удовольствие. (Билет от Одессы стоит 3 кл[ассом] 60 + 45 к[опеек] по Днепру.) Я уверен, что Вы будете очень милым и приедете поработать – необозримые степи, лошади и т. п.
Ваш любящий Давид Бурлюк [483].
Действующие лица этих ситуаций – Ларионов, братья Бурлюки и Татлин – пока единомышленники, участники совместных футуристических мероприятий.
Попутно надо обратить внимание на частное, но важное обстоятельство поездки из Одессы к Бурлюкам: во время ее Татлин должен был обязательно видеть в Херсоне два совсем новых маяка, выстроенных как раз в 1911 году по проектам инженера В.Г. Шухова, – Аджигольский (68 м высотой) и Станиславский (28,5 м). Гениальные башенные конструкции Шухова в виде решетчатого гиперболоида вращения (патент 1899 года), несомненно, еще смолоду должны были неоднократно попадать в поле зрения Татлина: как водонапорные башни и маяки, в большом числе построенные в начале ХХ века по городам, железнодорожным станциям и портам России [484]. Они, конечно, входят в число «предков» знаменитой татлинской Башни III Интернационала.
Татлин по самоощущению был глубоко почвенническим человеком [485], но при этом вполне чуждым каких-либо националистических комплексов. Его детство и юность в большой степени связаны с Украиной, он любил тот край, его природу, людей, культуру, язык. Но всё это совсем не делало из Татлина какого-то нарочитого украинца, как можно понять у некоторых авторов [486]. Думается, что это проблема искусственная и конъюнктурная.
Специфическим и подлинно украинским в основе компонентом его бытия стала любовь к игре на бандуре, сохранившаяся до конца жизни и воспринимавшаяся окружающими как неотъемлемая черта его личности. Но бандура служила Татлину не столько этнографическим объектом (хотя использовалась впрямую и в таком качестве – как повод сопровождать выставку русского кустарного искусства в Берлин певцом-бандуристом в украинском костюме) [487], сколько способом личного приобщения к миру музыки, сцены, театра в широком смысле слова, а также – испытанным и любимым способом контакта с окружающими.
Репертуар певца Татлина под собственный аккомпанемент на бандуре, на гитаре или фисгармонии совершенно оригинален: старинные народные песни, русские и украинские (козацкие, чумацкие), «думы», «духовные стихи» и «гимны», песни мещанские, фабричные, каторжные, «жестокие романсы». Его специально собирались слушать на вечеринках у художников. Он выступал и с чтением стихов, обычно футуристических, чаще всего хлебниковских. А кроме этого, славился как замечательный рассказчик.
То, что его рассказы в значительной доле были мистификациями, розыгрышами, импровизациями, выясняется только теперь. В некоторых случаях они предназначались для определенных слушателей. Таков, несомненно, и рассказ о начале татлинского «бандуризма», известный мне по талантливо написанной М.П. Гонтой, женой поэта Д. Петровского, своего рода «украинской повести» про Татлина: как тот был сыном инженера-сахарозаводчика и миллионера, но жил общей жизнью с деревенскими ребятами; всегда бегал слушать бандуристов, а затем убежал из дому, чтобы сделаться поводырем старого слепца-бандуриста, от которого прежний поводырь ушел «в приймы» (в мужья) [488].
Бандуры присутствовали в жизни Татлина в разных ипостасях: во-первых, он умел их делать своими руками [489]; во-вторых, в конце 1913 года (когда, по Татлину, у него начался период «аналитического искусства») он выставил какое-то, теперь неизвестное, художественное произведение с названием «Кобза» [490] (синоним «Бандура») – натюрморт с кобзой? Или живописную кубистическую кобзу – вместо обычных у кубистов скрипок и гитар? или, наконец, – первую объемную конструкцию, получившую такое название?
Через месяц Татлин уехал (с бандурой) в Берлин, в Париж, и новые
