Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище - Лиза Николидакис

– Что это значит?

– Это значит вот что: вы думаете о том, чтобы причинить себе вред?

Я думала об этом. Я не прямо планировала покончить с собой, но иногда вырезала линии на своем левом предплечье, пока это занятие не избавляло меня от боли. Я часто думала, что было бы хорошо, если бы меня сбил автобус, если бы моя машина слетела с моста Бенджамина Франклина.

– Думаю, что нет.

– Что ж, тогда придется подождать. Но мы позвоним вам, как только освободится место.

Мне потребовалась каждая капля моего мужества, чтобы подняться по лестнице и попросить о помощи. Я ждала звонка. И через три месяца он раздался.

Когда я рассказала доктору Дэну обо всем, что произошло, его челюсть буквально распахнулась. Никакого каменного лица он не корчил. Но я не хотела говорить о своем отце. Я не была готова. Я хотела знать, почему, несмотря на то что я была уверена – партнер максимально мне подходит, – несмотря на то что им был Лучший парень, которого я знала, каждая частичка меня хотела вернуться к Мэтту. Как я могла желать того, что точно закончится для меня плохо?

Терапевт подошел к картотеке и достал лист бумаги. На листе был изображен цикл насилия – круг с четырьмя отдельными фазами: 1) рост напряжения, 2) происшествие, 3) примирение, 4) спокойствие. Почему-то я никогда раньше не видела настоящего изображения этого графика, но в нем я, конечно, увидела свои отношения отцом, а также с Мэттом. До этого момента я не считала своего бывшего жестоким, но глядя на этот лист, понимала, что это ясно как день. Я застряла в этом круговороте на всю свою жизнь, и теперь, встречаясь с кем-то, надежным, как скала, я не чувствовала внутри фейерверк. Но фейерверки горят и обжигают. А еще отрывают пальцы. Я изо всех сил старалась держаться подальше от Мэтта и со временем все больше и больше любила Лучшего парня, которого я знала. Он преподнес мне дар безопасности. До него я не знала, что могу чувствовать себя в безопасности с мужчиной.

Я обожала свою филадельфийскую квартиру – сводчатые потолки, ряды кирпичной кладки, воскресные звуки госпела, которые заливали мои окна, – но я никогда еще не жила одна. Когда Лучший парень, которого я знала, остался в своем жилье, я осталась в своем. Вместо того чтобы отвлекать соседей по комнате, я кружила по гостиной и никому не рассказывала свою историю вслух. Я снова и снова шагала по деревянным полам и шептала в пустоту о том, что случилось со мной, с моим отцом, с его женщиной, с той пятнадцатилетней девочкой. Когда я пытаюсь выстроить в голове рассказ, я все еще шагаю кругами, как тигр в клетке, по гаражу, по гостиной, по двору. Теперь я знаю, что так я преодолеваю метафорические дорожные препятствия, горы, которые образовались за годы, а иногда и за одну ночь. В той ситуации я пробиралась и рассказывала свою историю пустым комнатам, потому что собрала и хранила огромную коллекцию фрагментов, осколков травмы, и мне нужно было склеить эту вазу обратно. Пока я рассказывала и пересказывала эту историю, мой мозг освободил место для самой большой правды: мой отец был мертв, и он больше не придет за мной. Он никогда больше не сможет прийти за мной. Но тогда я не понимала, что я делаю. Мне казалось, что это у меня просто какая-то нервная одиссея. Я знала только, что через повествование смогу найти хоть какой-то смысл в жизни. Я знала: мне есть что рассказать.

Часть третья

Возвращение

Глава 11

Одиссея

В студенческие годы я прочитала два издания романа Достоевского «Преступление и наказание». В одном из них упоминался огурец, в другом нет. Это был мой первый урок на тему о том, как сильно могут отличаться друг от друга переводы. Такой конкретный и специфический предмет, как огурчик, в одной книжке был, а в другой нет. Я назвала этот парадокс «Необъяснимый огурчик».

Существует не менее семидесяти пяти переводов «Одиссеи» на английский язык, и поскольку я гречанка, то эта история – часть моей собственной истории. Это неизбежно. Вы можете изо всех сил цепляться за Джудит Батлер и белл хукс [9], но Гомер все равно придет за вами.

В зависимости от того, кого вы читаете – Роберта Фицджералда, Роберта Фэглза или Ричмонда Латтимора, – «Одиссея» начинается немного по-разному, но примерно так:

«Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…» [10]

В течение пятидесяти лет или около только в XX веке мужчины, чьи имена начинались на букву «Р», переводили «Одиссею» на английский язык, но никто из них сильно не захватывал мое внимание. Я переживала насчет того, как этот памятник литературы оказался перенесен на бумагу. Для меня считать Гомера скучным – почти такой же грех, как и ненавидеть баранину. Я ужасный грек.

Но в 2018 году Эмили Уилсон опубликовала свой пронзительный и одновременно простой вариант перевода: «Расскажи мне о сложном человеке».

Хорошо, Эмили. Я расскажу.

Это то, что я делала годами – и то, что, по сути, я снова сделала в этой книге. Я раз за разом пыталась рассказать историю о сложном человеке, о моем отце, о моем глубоко ущербном (и совсем не героическом) Одиссее. Но в этих попытках, попытках разобраться в истории того, что случилось после совершенных им преступлений, когда его корабль давным-давно уплыл за горизонт реки Стикс, я не справилась с собой.

Если бы вместо этого я сосредоточилась на себе как на Одиссее, то ветер должен был унести меня в сторону дома на Итаку в тот самый момент, когда история с наследством подошла к концу. Но у меня не было руля и ветрил, моими спутниками были тяжелое горе и истощение, которым я противостояла с помощью выпивки, то есть не противостояла вообще.

«Британника для подростков» описывает «Одиссею» как «древний сборник песен о море», что, конечно, вполне справедливо, но, черт возьми, это несколько снижает уровень произведения. Для тех, кто не помнит книгу, Одиссей покидает Итаку, чтобы сражаться в Троянской войне, и после убийства сына главного героя Трои (по имени Гектор) бабушка мертвого мальчика просит богов проклясть Одиссея, ну и боги такие отвечают: «Да без проблем. Нам как раз больше нечем заняться». Следующий десяток лет Одиссей проводит в попытках вернуться домой, и