Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище - Лиза Николидакис

Однажды, когда мы разошлись на пару месяцев, он постучал в окно дома, где мы с парнем спали. Он подглядывал и подслушивал мои разговоры, его ноги тайком оказались в саду моей матери, пока я болтала по телефону с Майком – тогда я и Майк еще дружили. Если какой-нибудь мужчина смотрел на меня как-то не так или приставал ко мне, Мэтт без колебаний шел за ним в туалет бара и там угрожал ему или бил его. Однажды он затеял драку в баре на глазах у моей матери. В другой раз он разозлился на меня по непонятной причине и подвесил моих плюшевых зверей за петли к потолку нашей спальни; позже он извинился, вырезав из строительной бумаги комиксовые облачка и приклеив их на стену надо ртом каждого зверька. Во время отпуска в Новом Орлеане он пришел в такую страшную ярость, что я забилась в угол нашего номера и сидела там на полу, поджав колени к груди, пока он метался и кричал. В конце концов он вырубился, и я в который раз пожалела, что выпила. Если бы я была трезвой, то я бы угнала его машину и одна проехала бы пару тысяч километров обратно в Нью-Джерси. Но на следующий день меня нужно было отвезти, и он извинился – они всегда извиняются, – и мы поехали через озеро Поншартрен, пока на небе сгущались тучи. На следующей остановке, в Саванне, он почувствовал отравление, и я была счастлива гулять по этому городу в одиночестве. Я чувствовала, что хотя бы раз Вселенная быстро отплатила мне за то, что случилось.

Понятное дело, я тоже не была ангелочком. Мэтт вызывал во мне все худшее, но я не делала ничего жестокого. Я никогда не заставляла его цепенеть от страха. А еще я не умела любить по-настоящему, доверять мужчине настолько, чтобы дарить ему свою привязанность и не отказывать в ней, когда мне что-то было нужно. На протяжении многих лет я расставалась с Мэттом, но держала его на крючке, уверенная, что смогу вернуть его себе одним телефонным звонком. Я еще не знала, что любовь не должна быть похожа на сделку. Я еще не знала, что быть одной вполне нормально.

Мы – люди, которые подвергались постоянному насилию, – можем вынести многое. Очень многое. Гораздо больше, чем сможет или захочет вынести человек с нормально работающими мозгом и нервной системой. Нам все по плечу; наш базовый уровень нормальности – тоньше, чем прямая линия, и длиннее, чем путь грозовой молнии. Но когда мы все-таки решаем покончить с каким-то дерьмом, то это всерьез. Я представляю себе это в виде постепенно растягивающегося мусорного мешка – и вы угадали, в этой метафоре я и есть мусорный мешок. Вы можете набить меня всяким хламом, который никому не нужен; годами я могу думать, что мне бы нужно отнести себя к мусорному баку, но вместо этого я ногами заталкиваю все это поглубже внутрь. В конце концов пакет рвется, и причиной может стать любая мелочь, даже яблочная кожура, после которой все вывалится.

В случае с моим отцом этой яблочной кожурой стал момент, когда он не узнал мой голос по телефону. С Мэттом ею стала одна его покупка. Он задолжал мне кучу денег, и, хотя мы говорили о возврате долга, он никогда не выполнял обещание. Однажды он пришел домой, ухмыляясь. «Пойдем, я кое-что покажу», – сказал он, и там, на нашей дорожке у дома, стоял сраный мотоцикл. Вместо того чтобы вернуть мне долг, он купил мотик. Говорят, что нельзя почувствовать, как у вас поднимается давление, но, уверяю вас, можно. Пока он любовался им, я стояла там, как дремлющий вулкан, который начинает грохотать.

Через неделю или около того я порвала с ним, и как бы мне хотелось, чтобы я просто приукрасила то, что было дальше. Мы стояли в фойе во время расставания, входная дверь была открыта, по длинному стеклу входной двери яростно хлестал дождь. В середине этой финальной схватки – почему все должно быть таким сложным? – нас прервал странный звук, мы посмотрели вниз и увидели хорька-альбиноса, который царапался в дверь. Ну просто какая-то херь из старых фильмов Дэвида Линча. Я не очень любила знаки, но любила символы, и, хотя точно не могла определить, что он означает, я была уверена, что это все не к добру. Мэтт ушел из дома той ночью, а на следующее утро все рыбки в аквариуме, который я унаследовала от отца, плавали кверху брюхом.

Я сразу же начала встречаться с другим, с тем, кого я долгие годы называла «Лучший парень, которого я знала». Была ли я готова ходить на свидания? Конечно, нет. Он поступил бы мудро, если бы сбежал сразу же, как только я рассказала ему, что происходит у меня в жизни.

Лучший парень, которого я знала, работал и сам обеспечивал себя. Он был простым работягой, но редко жаловался. Его рабочая этика была твердой. Он был самым веселым мужчиной из всех, с кем я встречалась, и даже когда я злилась на него – словесно набрасывалась на него, как будто он был Мэттом, – он наклонял голову и говорил: «Ты такая красивая», – а я смеялась и просила прощения за то, что была такой стервой. Он поддерживал меня даже в таком состоянии, и, хотя мне понадобилось время, чтобы почувствовать это, его постоянство – это именно то, что заставило меня полюбить его.

Даже когда мы с Мэттом расстались, даже когда со мной был Лучший парень, которого я знала, мне нужно было оставаться начеку. Мэтт появлялся везде, где я бывала, когда мы встречались; он и тогда не собирался переставать всюду ходить за мной по пятам. Через пару месяцев после нашего расставания он зашел в мой бар, чтобы снять рубашку и кое-что мне показать: поперек сердца он набил мою подпись – этот жест, по его мнению, был достаточно грандиозным, чтобы вернуть меня. Но это не так. Где бы я ни ехала, я везде искала глазами его машину.

Все это время я избегала одного слова, которое слишком часто означает то самое, что лежит в основе многих поступков. Это страх. Я боялась отца, когда он был жив, а после его смерти боялась того, что он со мной сделал, какие оставил раны и как сломал нечто настолько важное, что я была уверена, что такой сломленной я и останусь. С Мэттом я боялась, что никогда больше не