Дмитрий Ломоносов - Записки рядового радиста. Фронт. Плен. Возвращение. 1941-1946

Из радистов штадива-4 в телефонисты 11-го гвардейского кавалерийского полка

На краю большой поляны в глухом сосновом лесу, недалеко от расположения эскадрона связи дивизии, стоял наш газик с рацией. Я, освободившись от ночного дежурства и успев немного поспать, вышел из машины с полотенцем и котелком воды, чтобы умыться. В это время на той же поляне проходило распределение прибывших в дивизию с пополнением связистов. Помощник начальника штаба дивизии по связи, хорошо знакомый мне рыжий майор Добровольский, часто бывавший на нашей рации, держа в руках список, выкликал фамилии и объявлял вызванному, куда он направлен.

Прислушиваясь вполуха к происходящему на поляне, я вдруг услышал, что выкликают мою фамилию. Наскоро подпоясавшись, подошел. Добровольский, с нескрываемым удивлением увидев меня, прочел, что я направлен во взвод связи 11-го кавалерийского полка. Представитель оттуда — связной солдат из штаба полка — меня ждет.

Сколь бы неожиданным ни было это явление, я мгновенно сообразил, что оно явно заранее спланировано Сковородко. Я с некоторых пор стал замечать явную его ко мне неприязнь, особенно обострившуюся после двух эпизодов, ранее рассказанных: нарушение мною его запрета отвечать на радиовызовы и инцидент с его приятелем капитаном — заместителем начальника штаба по комсомольской работе, развлекавшимся на рации с двумя девушками — машинистками штаба, выставленного мною из помещения и пообещавшего «припомнить» мне это.

Сообразив, что в составе прибывшего пополнения Сковородко, вероятно, нашел мне замену, я, затаив обиду, наскоро собрал свое нехитрое солдатское имущество — шинель, вещмешок, карабин (к сожалению, давно не чищенный), лопатку, котелок, противогаз — и, никому из экипажа рации ничего не сказав, в сопровождении связного отправился в штаб полка. Впрочем, и прощаться-то было не с кем: кроме радиста-сменщика, сидевшего за пультом, на месте никого из экипажа не было. Подозреваю, что они, зная о том, что должно случиться, предпочли избежать неприятной сцены с неизбежным выяснением отношений.

Много лет спустя, встретившись со служившими вместе со мной в одном взводе старшим сержантом командиром расчета Пашей Орзуловым, командиром рации 5-ТК старшим сержантом Александром Ушаковым-Убогим и командиром радиовзвода лейтенантом Березиным (по переписке: он был болен и приехать в Москву не мог), я убедился в правильности своего предположения. Александр Данилович Ушаков-Убогий вспомнил, что после моего ухода на РСБ-Ф работал радист первого класса.

Мне очень хотелось повстречаться со Сковородко после войны и услышать из первых уст его объяснение по поводу, на мой взгляд, непорядочного поступка. Ведь он вполне мог мне заранее объяснить свое намерение взять на мое место более квалифицированного радиста, и это было бы мною понято. Однако в списке ветеранов корпуса, составленном первым его председателем подполковником А. Д. Тарасенко в Армавире (его копия у меня есть), Сковородко не значится. По словам Н. А. Березина, он, по слухам, учительствовал где-то в Могилевской области.

Неподалеку, километрах в трех от штаба дивизии, мы с моим провожатым оказались уже вблизи передовой, где, несмотря на затишье, потрескивали пулеметные очереди, изредка с завыванием падали мины.

— Вон тот лесок, — сказал мой спутник, — у противника.

Пришли к расположению штаба полка. Представился командиру взвода связи, лейтенанту, фамилию его не запомнил. Отделение радистов: всего двое — командир, сержант, казавшийся мне тогда пожилым, хотя ему было что-то около 30 лет, и я. Радиостанция одна — РБМ (радиостанция батальонная модернизированная), но к ней нет запасных батарей, а имевшиеся уже истощились.

— Пока привезут батареи, будешь в распоряжении сержанта, — сказал лейтенант.

Так началась моя новая служба во взводе связи полка.

Близость к переднему краю здесь ощущалась значительнее, чем при штабе дивизии: неутихающая «музыка» фронта — канонада, оружейная и пулеметная стрельба, грохот разрывов мин и артиллерийских снарядов, часто достигавших расположения штаба.

Быть в распоряжении старшины мне пришлось лишь несколько дней, выполняя в основном караульную службу и изнурительные работы по сооружению блиндажей для штаба полка при передислокациях. И лишь один из этих дней запомнился надолго, потому что тогда я впервые по-настоящему «понюхал пороха». Вообще-то не впервые: мне уже приходилось побывать под артиллерийским обстрелом во время первой оккупации Ростова и при штабе дивизии, но непосредственно на переднем крае фронта бывать не пришлось.

В это время эскадроны полка вели затяжные бои, преодолевая упорную оборону противника. Местность была открытая, поэтому в течение дня доставить на передовую боеприпасы и питание старшине хозяйственного взвода не удавалось: все подходы жестоко простреливались минометным и артиллерийским огнем, а ходы сообщения не были вырыты. С наступлением темноты удалось подвезти все необходимое поближе, настолько, насколько позволяли осветительные ракеты, непрерывно взлетавшие из немецких траншей. Мне и писарю штаба полка поручили доставить на передовую питание.

В небольшой расщелине, загороженной со стороны передовой редкими кустами, стояли две распряженные повозки. Стреноженные кони паслись на поляне с полкилометра от них.

Я нацепил на плечи термос, наполненный супом или кашей (он на ремнях, с завинчивающейся крышкой), писарь взял бачок с водкой («наркомовские») и мешок с сухарями, и мы отправились в путь. Нужно было проползти или пробежать метров триста — четыреста. Как только гасла ракета, мы вскакивали и бежали, пока не взлетит следующая. Взлетала ракета — мы плюхались куда попало, прижимаясь к земле.

Ближе к передовой нас уже стали доставать трассы пулеметных очередей, прорезавшие темноту лентами трассирующих пуль. Здесь мы двигались уже не перебежками, а ползли, все также прижимаясь к земле, заранее присматривая при свете ракеты кустик, малейший холмик, бугорок или воронку, где можно было бы укрыться.

Доставал и минометный обстрел, он не прекращался, и мины приближавшиеся с воем, рвались вблизи. Разлетавшиеся осколки с противным скрежетом, казалось, проносятся рядом с головой. Я еще не умел различать по звуку направление полета мины, и шлепался на землю при каждой, удивляясь смелости моего спутника, не обращавшего внимания на некоторые из них.

Часто на нашем пути встречались трупы, а навстречу ползли в тыл раненые, многие стонали от боли.

Уже когда оставалось проползти метров пятьдесят и я предвкушал прелесть спасительно безопасного окопа, вдруг почувствовал, что на моей спине промокла шинель от чего-то теплого. Сверкнула мысль: ранен!