Владимир Татлин - Анатолий Анатольевич Стригалёв
В «Жизнеописании» Татлина сказано так:
В художественном училище мной руководил художник Афанасьев Алексей Фёдорович, который писал сцены из народной жизни, а также он писал фрески с художником Рябушкиным. <…> А фрески в то время меня очень интересовали (Ж, VIII).
Следом сближения с Афанасьевым надо считать две небольшие коллекции, до конца жизни остававшиеся в личном архиве Татлина: двадцать с лишним калек, сделанных карандашом или тушью, иногда пройденных акварелью с белилами или снабженных пометками о цвете оригиналов, и несколько десятков дорогих фоторепродукций на паспарту, изготовлявшихся в Италии и Германии, а продававшихся в художественных магазинах всеего мира. В тех и других зафиксированы великие произведения старой монументальной живописи: в кальках – репродукции фресок Мирожского монастыря во Пскове, церкви св. Георгия в Старой Ладоге, памятников Константинополя, Сицилии, Афона; в фотографиях – несколько русских фресок (из церкви Спаса на Нередице, например) и произведения Джотто, Чимабуэ, Лоренцетти, Гадди, Карпаччо, Пьеро делла Франческа, Мазаччо, немецких «примитивов». Все в диапазоне от XII и до середины XV века [449].
Есть сомнения, выполнены ли кальки Татлиным или другими авторами [450]. На мой взгляд, это несущественно. Гораздо важнее, что он посчитал нужным иметь и беречь их и что кальки, традиционно служившие подсобным средством в создании иконописи и стенной росписи (техническое исполнение этих подлинников и переводов всегда оставалось анонимным), были любимым рабочим методом Татлина, которым он многообразие и виртуозно пользовался всю жизнь.
Есть определенная закономерность между наличием этих калек и тем фактом, что среди живописцев-авангардистов в творчестве Татлина проявилась наиболее глубокая и органичная связь с традициями иконописи и русских стенописей. Кальки же в любом случае дополнительно подтверждают, что интерес и любовь к древнерусской художественной традиции пробудил в Татлине, когда он был совсем еще новичком в искусстве, А.Ф. Афанасьев.
Другими преподавателями ПХУ были Н.К. Грандковский, А.И. Вахрамеев, И.С. Горюшкин-Сорокопудов, к моменту окончания – новый директор Н.Ф. Петров. Трое последних – выпускники академической мастерской И.Е. Репина, что являлось престижной маркой, но совсем недостаточно, чтобы представить себе художника. А.И. Вахрамеев (1874‒1926) – бытописатель, поверхностный, не без хлесткости иллюстратор сценок из специфического быта главным образом более поздних, военных и революционных лет. Н.Ф. Петров (1872‒1941) – акварелист-виртуоз, стилизатор ретроспективных сцен и портретов, стремившийся сочетать академизм и эпигонски понятое «мирискусничество». Учиться у них Татлину было вроде и нечему.
Несколько иначе обстояло дело с Горюшкиным-Сорокопудовым (1873‒1954). Татлин посвятил ему в «Жизнеописании» одну фразу, а потом карандашом приписал вторую: «Также я учился у Горюшкина-Сорокопудова Ивана Силыча. Он руководил натурным классом» (Ж, VII). А еще «по свежим следам» Татлин рассказывал об этом художнице В.М. Ходасевич:
«Очень надоело рисовать натурщиков, стоящих на „одной цыпочке“ и держащих в поднятой руке кусочек сахара, а профессор требует оттушевки сахара до полной иллюзии. Оттушевать удавалось, но как-то позорно глупо казалось этим заниматься», – со вздохом и грустной полуулыбкой сказал он [451].
Пожалуй, сообщенного в обоих этих свидетельствах мало, чтобы считать, как это обычно думают, что Горюшкин-Сорокопудов был тот педагог, который воспитал Татлина-рисовальщика. Напротив, следует подчеркнуть полную взаимную чуждость искусства этих художников. Учитель – типичный квазиреалист, честный ремесленник, старательно соединявший этюдную натурную живопись с костюмированными позирующими персонажами-натурщиками, художник дореволюционных «Нивы» и «Огонька», после революции – один из столпов провинциального АХРа. Ученика же подобные заботы не занимали никогда.
Татлин, как это следует из архивов ПХУ, учился, по официальным показателям, средне (только композиции оценивали ему иногда «І категорией»). Учебные работы Татлина выставлялись на ежегодных рождественских выставках, дважды награждались денежными премиями. Его соучениками были А.В. Лентулов (один год), А.И. Таран, Г.К. Савицкий, А.И. Субботин, А. Бибаев, С.А. Подгаевский, Д.И. Комарь и др. На время учебы в Пензе приходятся годы быстрого взросления и возмужания Татлина, превращение его из юнца в крупного, сильного, волевого мужчину.
Атмосфера жизни училища в начальные годы обучения там Татлина во многом определялась политической ситуацией – ходом Первой русской революции и последовавшей реакцией на нее. Так, уже буквально на следующий день после того, как Татлин был принят в число учеников ПХУ, 6 сентября 1905 года ученик Родионовский стрелял в полицейского, а после задержания покончил с собой. Девятнадцатого октября состоялась политическая демонстрация учащейся молодежи, которую избили солдаты, и училище было временно закрыто. Потом занятия возобновились, но снова прекратились – в знак протеста против исключения двух учащихся. Администрация ультимативно требует вернуться к занятиям не позднее 14 января или грозит вообще закрыть училище.
Владимир Татлин. Натурщица. 1913. Холст, масло. 103×131 см
В течение года в Пензе совершаются два террористических акта: 26 января 1906 года бывшим учеником ПХУ был убит полицеймейстер, а 27 января 1907 года – губернатор С.В. Александровский, почетный попечитель училища.
Венок убитому губернатору от имени училища был заказан директором, а семеро учащихся заказали второй – от учеников. Узнав об этом, «ученик Татлин и еще кто-то» явились на квартиру А.Ф. Афанасьева и, после переговоров с ним и (с его согласия) в доме губернатора, настояли, чтобы на втором венке было написано: «От семи учеников».
Во вторую половину 1907 года в ПХУ с разрешения губернатора функционировало «выборное представительство по два от каждого класса по вопросам учебным и хозяйственным для посредничества между администрацией и учащимися». Татлин был одним из членов этой группы, назвавшей себя, как во многих учебных заведениях России того времени, советом старост. Они занимались вопросами, связанными со столовой, библиотекой, устройством вечеров и прочее. В конце года, после заметки в газете «Русское слово», директор запретил деятельность совета старост, но она продолжалась [452].
После революции 1905‒1907 годов в учебных заведениях усилилась система полицейского сыска. Ученик по фамилии Н. Паш был за что-то исключен и попал под следствие. Ради оправдания он прибег к политическому доносу: показал, что совет старост после распоряжения о его роспуске продолжал существовать, и назвал шестерых его членов, в том числе Татлина. В результате – «зашатался» Афанасьев как слишком либеральный директор; в начале 1910 года он был уволен.
В течение 1909‒1910 годов идет оживленная секретная переписка между канцелярией пензенского губернатора и департаментом полиции МВД о членах совета старост как «лицах революционного направления» [453], и Татлин на какое-то время (не менее чем до января 1911-го) в Пензе и в Москве оказывается под тайным наблюдением полиции. В донесениях наблюдаемые наделяются произвольными кличками: Татлин именуется «Нырок (Барашек)».
Вот примеры двух полицейских сведений, сделанных московским сыщиком 29 декабря 1910 и 3 января 1911 года (т. е. когда Татлин уже перестал быть учеником ПХУ, но
