Николай Почивалин - Роман по заказу

Козин туповато взглянул на стакан, не понимая, зачем он тут — на краю стола, возле него, — устало осведомился:

— И что же теперь надо делать?

— Ничего не делать! — отрезал Орлов; он сердито повертел головой — словно расстегнутый и откинутый ворот рубахи мешал ему. — Этому перестраховщику, этому сосунку я сказал: хотите увольнять — увольняйте и меня. Хватит!

Козин наконец сообразил, что вода в стакане — для него, жадно выпил; спекшимся губам, пересохшей гортани сразу стало легче, вместе с физическим облегчением пришла и равнодушная рассудочная ясность.

— Уйду я. Тебе-то зачем?

Орлов взорвался, от малиновых залысин гневная тяжелая кровь хлынула в лицо, по щекам, к раздвоенному ложбинкой подбородку, по пути обдала, ошпарила мгновенно заалевшие крупные уши.

— Ерунду городишь! Не видишь, что все белыми нитками шито? Маркелову для отвода глаз приплели. Человек тут всю жизнь проработал, на пенсию с почестями провожать будем! Тебя, что ли, не проверяли? Пускай еще сто раз проверяют! Я ему сказал: руку на отсечение за тебя отдаю! Пойми ты: я, я кому-то поперек горла встал! Не впервые. И от какой-то дряни — в кусты сразу? Этому нас с тобой война, жизнь учила? — Как минуту назад Козин, Орлов залпом выпил воды, более сдержанно сказал: — Бери бумагу — пиши коротко объяснение. Что все — вранье! Что лекция твоя, беседа — объективна. Никакой в ней крамолы не было. Я же слушал — ты даже осторожничал, если на то пошло. Пиши, остальное, что надо, я добавлю.

Вероятно, Орлов во многом был прав, может — во всем прав; вполне возможно, что грязная эта кляуза действительно в основном была направлена против него — все так, и все-таки Козин отказался.

— Не буду.

— Будешь! — опять срываясь, прикрикнул Орлов, бросил на стол чистый лист бумаги; хваленое его спокойствие, выдержка, которыми все в детдоме восхищались, тоже, оказывается, имели свои пределы и давались не даром.

— Это отвратительно, — отвечать на анонимку!

— Ах, какое прекраснодушие! — зло передразнил Орлов. — Да, отвратительно! А что я могу, если этому молодому чинуше на бумагу бумага нужна? Ты думаешь, я ему об этом не сказал? Как же! Я ему полностью свою точку зрения изложил. Что настанет время, когда анонимка будет считаться похвалой человеку. На всякое дерьмо анонимки не пишут! Давай — жду!

Все с той же холодной рассудочной ясностью Козин размашисто написал — прошу освободить от занимаемой должности воспитателя, — вернул бумагу Орлову.

— Леонид, не дури! — прочитав, возмутился тот и сложил лист вдвое. — Сейчас я твою писульку…

— Не смей! — тонко, почти фальцетом предупредил Козин. — Я тебе сейчас — не Ленька! Ты мне сейчас — директор! Заявление подано официально. Все!..

Лягнув ненароком стул, он выскочил из кабинета и, грохоча своими прочнейшими американскими башмаками, ринулся к выходу.

В детдом он больше не вернулся.

— Такие вот коврижки! — Леонид Иванович по-прежнему лежит на животе, подперев рукой подбородок, покусывает травинку… — Может, конечно, и глупо — что заупрямился, но, в общем, не вернулся… Залег, как медведь в берлоге. Подымался — поесть. Да когда Сергей приходил. Теперь понимаю: нужно было кризис перенести. О работе на будущее не беспокоился — в любую контору счетоводом мог пойти. Сторожем, подсобником — кем угодно. Без работы не останусь, это я знал: не в Америке… А в начале декабря, через месяц, в районо вызвали. К тому самому заву, который уволить требовал. Накрутили его где-то и определенно — не без участия Сергея. Мужик-то, к слову, неплохой оказался: молодой, неглупый. Больно уж, правда, заинструктированный. Так и начал: «Есть, говорит, указание…» Предложил на выбор: либо в детдом вернуться, либо, лучше того, — во вторую школу, математичка в декретный ушла. Конечно же — в школу! В которой и поныне пребываю…

Хмыкнув, Леонид Иванович садится, другим — деловым тоном предлагает:

— Угостить вас квасом? Холодным, ядреным!

— Недурно бы.

— Пошли. Заодно и келью мою холостяцкую посмотрите.

В преисподнюю спускаются, — мы, наоборот, поднимаемся: с каждой ступенькой по крытой деревянной лестнице духота все плотнее и горячее, взмокшая под рубашкой майка прилипает к телу. Через кухню — с газовой плитой и двумя одинаковыми холодильниками — проходим в продолговатую комнату; в ней на первый взгляд всего три предмета: сколоченные из досок книжные стеллажи, слева по стене, почти до потолка, диван-кровать, справа, и письменный стол у распахнутого во двор окна; стул, настольная лампа под зеленым матерчатым колпаком и кресло в углу — это уже детали.

— Пронесло немного, а то дышать нечем было, — довольно говорит Леонид Иванович. — Садитесь, я сейчас.

Широкий удобный стол завален журналами, газетами, тетрадями; с краю, впритык к подоконнику, овальный, на подставке портрет молодой женщины, — везет мне в Загорове на портреты! На кухне хлопает холодильник, быстренько устраиваюсь в кресле; отсюда, из угла, замечаю еще одну деталь: треть самодельного стеллажа закрыта шторкой — что-то вроде гардероба. Вероятно, так и следует жить — ничего лишнего…

Козин возвращается с трехлитровой стеклянной банкой.

— Видели — отпотела! — загодя нахваливает он. — Это вам не из цистерны — пожиже да побольше. Это, доложу вам — вещь! Производство моих соседей старичков. По тайным рецептам!

Квас, в самом деле, не просто хорош — великолепен: схватывает зубы, шибает в нос, пронзает нутро шипучей ледяной кислотищей.

— Может, — сахару?

— Что вы!..

После двух чашек подряд сидишь отяжелевший, отсыревший, испытывая легкий сладостный озноб и — от блаженства — отсутствие каких-либо желаний. Какое-то время, в полном душевном согласии, молча кейфуем, две струи табачного дыма, сливаясь, уплывают в открытое окно, за ним синеет ранний вечер.

Леонид Иванович сидит за столом, привычно подперев левой рукой подбородок; овальный, обтянутый ободком портрет молодой женщины — как раз напротив, — поэтому, наверно, и объясняет:

— Дочь, Юля… — Его ореховые, под клочкастыми пепельными бровями глаза на секунду останавливаются на мне и снова обращаются к фотографии. — Два лица — в одном… Очень похожа на жену в молодости…

— Здесь, в Загорове, живет?

— В Челябинске, с мужем…

Теперь молчим долго, основательно. В ополовиненной банке с квасом набегают, лопаются, шипя, пузырьки; косо, глубоко лежат складки-борозды по краям губ Козина, заглядевшегося в окно; за ним чисто, трепетно мерцает в синеве первая звездочка, единственная постоянная гостья в этой пустоватой комнате. Видит, смотрит на нее, оказывается, и Леонид Иванович.