Николай Почивалин - Роман по заказу

— Это ты чего ж в сухомятку? — удивился Козин. — Сегодня отличный обед.

— Я не хожу в столовую, — ответил Орлов.

— Почему?

— Да просто так. — Сергей Николаевич скомкал промасленную, после бутербродов, газету, бросил ее в корзину для бумаг, отставил на тумбочку стакан с блюдцем и лишь после этого объяснил: — Года два назад накапали в районо и в облоно, что я кормлюсь тут бесплатно. Что мне даже готовят отдельно. Ну, приехали, проверили и по ведомостям убедились, что удерживают с меня аккуратно, как и со всех. Насчет отдельно — вовсе чепуха, конечно. Вот с тех пор и не хожу.

— Кто же такую мерзость написал? — возмутился Козин.

— А бог его знает.

— Тогда, может, и нам всем — не надо? Во избежание, так сказать…

— Вот уж это — нет! — живо и решительно не согласился Орлов. — Порядок этот утвержден министерством. Цены — тоже не с потолка берем. Людям удобнее — домой не бегать. — Прямой, никогда не прибегавший к обтекаемым выражениям, он прямо назвал и основной, пожалуй, аргумент: — Кроме того — единственное преимущество, подспорье. Ставки у нас, сам знаешь, какие.

— У тебя ставка немногим больше.

— У меня еще работает жена. С нас хватит.

Орлов нахмурился, продолжать этот разговор ему не хотелось. Козин вышел от него и раздосадованный его чрезмерной щепетильностью и, по той же причине, питая к товарищу еще большее уважение.

Свою работу в детдоме Козин считал, конечно, временной — что не мешало с интересом вникать в нее, осваивать; Орлов — складывалось впечатление, хотя прямо он не заговаривал об этом, — начинал, кажется, питать надежду, что Козин тут останется или, по крайней мере, надолго задержится. Во всяком случае, по второму месяцу, на заседаниях совета воспитателей он все чаще осведомлялся:

— А ваше мнение, Леонид Иванович?

На людях, при всех, они были на «вы», обращались друг к другу по имени-отчеству — никогда о том специально не договариваясь; как, оставаясь вдвоем и так же не объясняясь, естественно переходили на обычный дружеский тон, на «ты»: Сергей — Леня, в чем обоим им слышалась юность. На одном из таких советов, когда текущие вопросы были решены, Орлов неожиданно предложил:

— Леонид Иванович, провели бы вы со старшими беседу об Америке, а?

— Зачем?

— Ну как зачем? Интересно, полезно. По учебникам учат, а тут живой рассказ — никакого сравнения.

Козин колебался, — Орлов, настаивая, привел еще довод:

— Все равно ведь поодиночке расспрашивают, никуда не денетесь. — И рассмеялся: — В конце концов, не мы эту «холодную войну» придумали.

Беседа состоялась; собрались не только старшие группы, но и все свободные воспитатели, сотрудники — красный уголок был переполнен. Вместе со всеми, в углу, сидел и Сергей Николаевич, улыбаясь, когда в дверь непрошенно всовывалась чья-либо любопытствующая рожица. Леонид Иванович, против ожидания, разговорился, рассказывал он не столько о своих злоключениях, сколько о том, что довелось увидеть, — перед слушателями возникала Америка, как она есть, — со всем лучшим, что создано трудолюбивым талантливым народом, и всем уродливым, что неизбежно несет чужой мир в себе и с собой. Много было вопросов, спрашивали и ребята, и взрослые — беседа закончилась перед самым отбоем.

— А ты говорил зачем! — довольно пошучивал по пути домой Орлов. — Помяни мое слово — до тебя еще лекторское бюро доберется! Правда, Леня, — толково.

Леониду Ивановичу было приятно; трудно объяснить, почему так, но именно после беседы возникло, окрепло ощущение, что он наконец действительно встал на ноги. Ощущение это сказалось на его настроении, на работе; как безошибочно почувствовал и то, что ребята его окончательно приняли. Вот что значит — быть дома!

И тут по ногам ударили — расчетливо, жестоко, несправедливо.

Орлов нашел Козина — тот занимался с ребятами — и позвал так, словно они были вдвоем:

— Леонид, зайди ко мне.

Уже по этому да еще по тому, что резче, чем обычно, размахивая одной левой рукой, Орлов пронесся по коридору, Козин понял: какая-то неприятность. Что неприятность связана с ним и связана самым подлым образом, он, конечно, не подозревал.

В кабинете, плотно прикрыв дверь, Сергей Николаевич возбужденно плюхнулся на стул, протянул Козину бумагу; высокие залысины у него были малиновыми.

— На — читай.

Козин прочитал две-три строчки, написанные прыгающими печатными буквами. «Вот глупость-то», — успел он подумать, — и по лицу хлынула меловая бледность.

— Ты спокойней, спокойней! — зло и далеко не спокойно посоветовал Орлов.

Какое уж тут к дьяволу спокойствие!

«Директор детского дома Орлов С. Н., — нагло кричали, клеветали печатные, синими чернилами выведенные слова, — собрал у себя чуждые элементы, доверил им воспитание советских детей. Например: долгие годы при его попустительстве в детдоме работает бывшая купчиха Маркелова С. М. Более того, без согласования с вышестоящими организациями Орлов принял на должность воспитателя своего дружка Козина, личность темную и зловредную. В годы Великой Отечественной войны он добровольно сдался в плен, десять лет прожил в Америке и неизвестно зачем вернулся. Ведет антисоветскую деятельность. В беседе об Америке восхвалял капиталистическую жизнь. Здоровый коллектив детского дома возмущен этим. Перебежчиком-предателем Козиным должны заняться органы, а директора детдома нужно наказать. Слишком долго прикрывается он своими фронтовыми заслугами. Наших советских детей должны воспитывать люди, преданные Родине, а не такие…»

На второй странице стояла подпись: «Народный глаз».

— Ну, как? — потирая шею, осведомился Орлов.

Нащупав рукой спинку стула, Козин сел. Обида, растерянность, возмущение, полнейшая беспомощность — все это, смешавшись, редкими, поминутно замирающими толчками стучалось, билось в сердце, в виски, перехватывало дыхание; и в этой сумятице, ожив, прозвучал вдруг вкрадчивый голос, десять лет подряд внушавший ему: «Убедился?.. Не будет тебе здесь покоя, не дадут тебе тут жизни!..»

Рывком, каким-то болезненным усилием Козин придавил, придушил этот воскресший голос, глухо спросил:

— Откуда… это?

— Сразу в два адреса: облоно и районо. — Орлов налил из графина стакан воды, подвинул товарищу. — Этот экземпляр — из районо, заведующий приподнес.

Козин туповато взглянул на стакан, не понимая, зачем он тут — на краю стола, возле него, — устало осведомился:

— И что же теперь надо делать?

— Ничего не делать! — отрезал Орлов; он сердито повертел головой — словно расстегнутый и откинутый ворот рубахи мешал ему. — Этому перестраховщику, этому сосунку я сказал: хотите увольнять — увольняйте и меня. Хватит!