Борис Арефьев - Солдат Империи

И все же командование полка решило понемногу учить стрельбе из «берданки» все роты. Сильно не хватало для этого патронов, и дело поэтому шло не так успешно.

Между тем в батальонах появились специальные штатные инструкторы для обучения фехтованию и рукопашному бою. Боевые унтер-офицеры, такие, как мой прадед, отнеслись к новшеству поначалу с недоверием, несмотря на то, что теперь с них снималась часть нагрузки. Познакомился Иван Арефич с одним инструктором прапорщиком, узнал, что был он унтер-офицером, а после присвоения звания прошел специальное обучение.

Хоть оказался прапорщик на десяток лет моложе Ивана, в поединках показал он себя бойцом умелым и решительным. «Такому можно доверить молодых солдат, – подумал унтер-офицер, – для общего курса подготовки вполне можно».

Весною, в мае, уходили батальоны на летние учения в лагеря, что обустраивались неподалеку от Марефы. Переход делали в два дня, везли с собой, как всегда, кухни, палатки, другие предметы военного быта.

На Харьковщине в это время года совсем тепло, а потому шли просохшей уже дорогою среди зеленеющих полей, оставляя за собой одно село за другим. Шли в полной амуниции, с оружием, шинели, котелки приторочили к ранцам.

Время от времени музыканты оркестра выходили вперед, играли свою музыку на медных и деревянных инструментах. По положению, оркестр дивизии находился в ее первом по счету полку, то есть 121-м Пензенском.

По команде запевали песню, старые солдаты, которых в полку оставалось два три десятка, учили молодых словам, что сами лихо выводили теперь под музыку да под строевой шаг:

Вспомним, братцы, про то время, как стояли в Зырянах,Как не раз Хаджи Мурата мы пугали на горах…Пули, ядра осыпают на Аварский наш отряд,Но нам пули все знакомы, нам и ядра нипочем.Вот проклятый басурманин вздумал шутку отмочить:Он посты держать заставил, хотел голодом сморить.Мы рогатую скотину начисто перевели,Стали есть мы лошадину – и варили и пекли.Вместо соли мы солили из патронов порошком,Сено в трубочках курили, распрощались с табачком.

В песне этой изложен довольно точно один эпизод Кавказской войны – дело под Зырянами. Правда, кто кого «пугал» тогда – большой вопрос… Солдат в сложенной им самим песне, если и приврал, все равно проговорится.

Пели с душой, весело, с посвистом, тем более что шли, когда все вокруг цвело – поля, луга… Да и сельские девки расцвели по весне еще краше…

Конечно, летние учения не сахар: марши до седьмого пота, стрельбы и караулы, постройка укреплений и смотры; кому-то все это привычно и не в тягость, а кому-то – внове и потому тяжело…

В город вернулись осенью 1872 года.

Совсем неподалеку от казарм, на улице Заиковке, стояла Александро-Невская приходская церковь, солдаты считали ее своей, туда приводили их командою по церковным праздникам и по случаю тезоименитства членов царской семьи.

Иван Арефич заходил в храм и, по своему усмотрению, ставил свечи за упокой отца и матери во Вселенскую родительскую субботу, в день поминовения от века усопших поминал боевых товарищей…

К началу 1873 года исходил он город Харьков, считай, вдоль и поперек, захаживал в булочные на Сумской и Старомосковской улицах, на Университетской горке знал магазин, что торговал «азиатскими товарами», а еще на вывеске того магазина пояснение было: «…кавказскими и прочими».

Прогуливался Иван у рынка на Рыбной улице, здесь же, неподалеку, продавали бакалейные товары; не спеша проходил по солидной Сумской улице, бывал на Николаевской площади, что постоянно застраивалась новыми зданиями.

В центре Харькова встречалась все больше чистая публика: чиновники, студенты, гимназисты, нарядно одетые дамы, офицеры, по площади неспешно прохаживался городовой, глядел по сторонам: следил за порядком.

Как-то зашел Иван в бакалейную лавку на Рыбной прикупить чаю, разговорился с отставным солдатом. Рассказал тот отставник, что поселился он в Харькове еще в начале шестидесятых, что жена его умерла несколько лет назад и что теперь живет он совсем один в небольшом домике в Рыбном переулке, где у него комната с одним окном на заросший сорной травой небольшой дворик. От скуки позвал он к себе Ивана попить чайку.

Помнил старик Корнилова и Нахимова по тем временам, когда участвовал в делах у Севастополя, и в полной убежденности доказывал, что «нипочем бы Севастополь не сдали, коли не выцелили б англичане Нахимова».

«Нахимов-то, – говорил бывший солдат, – хоть поначалу морскими кораблями командовал, а в Севастополе всему войску был голова, вот англичане в голову ему и расстарались попасть, чтобы, значит, наверняка. А мне тогда же руку покалечило, саженей с двухсот палили, пороха да пуль не жалели….»

Пулю из руки потом вынули, но перебила она какую-то «важную жилу», рука сначала не сгибалась, а потом стала сохнуть. По действующему положению «Об устройстве отставных и бессрочно отпускных нижних чинов» назначили солдату «трехрублевое в месяц от казны содержание, как не способному к личному труду».

В рекруты попал новый знакомец Ивана в 50-м году, было ему тогда далеко за тридцать, выслуги имел всего пять лет в звании рядового. Прирабатывал он на рынке сторожем – на жилье и ко сушку кое как хватало.

Сам инвалид считал себя родом из запорожских казаков, фамилию имел Носаченко, говорил, что так записал писарь еще его отца – от дедова прозвища Носач, тогда-то и пошла фамилия. В разговоре мешал запорожец украинские слова с русскими. Что в Харькове осел, был доволен и имел свой взгляд на его историю.

Утверждал дед Носаченко по такому случаю, что служил когда-то у Гетмана Богдана сотник Харько, вроде как адъютантом; за заслуги подарил Хмельницкий ему землю на берегу Лопани, где и выстроил тот сотник свой, значит, Харькiв хутор…

Расстались Иван и потомок запорожских казаков почти друзьями…

Когда бывал Арефич в центре города, на Соборной площади, обязательно заходил под своды Успенского кафедрального собора. Огромное здание было выстроено за девяносто лет до того, в 1783 году, и создавалось по рисунку знаменитого Растрелли; иконостас храма отливал позолотой икон, лики святых внимательно смотрели на каждого входящего.

Зашел как-то прадед и в Троицкую церковь, что стояла в Троицком переулке, недалеко от Рыбного. Так как достаточно тесно судьба самого Ивана Арефича, его детей и внуков связана именно с Троицкой церковью, расскажем о ней несколько подробней.

Сейчас адрес ее – переулок И. Дубового, церковь – одна из древнейших в городе. Еще в 1659 году стояли на этом месте две деревянные церквушки – Троицкая и Благовещенская. В 1764 году отстроили на их месте каменный храм с тремя куполами и в мае месяце того же года освятили. Небольшая церковь с трубящим ангелом на шпиле колокольни просуществовала девяносто три года.