Михаил Пришвин - Дневники 1926-1927

Все: дома, занавески, аквариумы пробуждаются, испытав ночь всего мира, обыкновенную всему существующему живому и даже мертвому, да, мертвому, потому что и мертвое увлекается и принимает формы живого — все, все, все! Только я один, жаждущий и могущий, может быть, в тысячи раз больше, чем другие обыкновенные, я не могу нигде найти этого уюта, взять его по наследству и должен сам его вынести из огня. Я не знаю, могу ли, и за то все это чужое личное упрекает меня: поди-ка, сделай сам, а потом и бросай нам: «la propriete est vol».

Все бы расплавил и взял, но расплавить нельзя, потому что это годится, есть нечто готовое, и нельзя это взять, потому что не я это сделал, и оно говорит: я служу другому, а ты, оборвыш, не прельщаешь меня, поди прочь! детей от Прекрасной Дамы иметь никому не дано.

10 Октября. И вдруг выпал денек теплый, как летом, с появлением солнца и обещанием теплого дождя, такой день, когда не сразу поймешь, ранняя весна это или поздняя осень.

Что делают годы: с улыбкой смотрю теперь на трагедию, от которой в то время не погиб только случаем. Значит, не одна смерть должна быть непременно «трагическим концом»: трагедия может кончиться и просто так, жизнью с восхождением по трудным ступеням лет, прояснением разума и нарастающим уважением к себе самому.

После обеда, часа в четыре, приехал Пяст, привез огромный роман для прочтения и рассказывал свою страшную жизнь, не вставая с места, до часу, остался ночевать.

11 Октября. На рассвете под серым дождем, по глубокой грязи ушел, наконец, от меня безумный неудачник поэт Пяст. Я знаю его безумие, оно угрожало и мне, но я остановился, кровь взяла мою душу и отвела на путь медленного переживания.

Пяст, влюбленный, попал в сумасшедший дом: ведь один волосок бы — и я попал. Потом его Прекрасная Дама явилась спасать его и вернула к жизни, а тетка уговорила ее для здоровья поэта сделаться его женой, и она вышла за него и настояла, чтобы он спал с ней. Оба ринулись в ад и воспитали в себе друг к другу величайшую ненависть. Через обязанности к детям, несмотря на развод, отношения затянулись до последних дней. Теперь 40-летний, но совершенно разбитый Пяст чуть-чуть ожил и хочет начать новую любовь. Едет в Саров, в Параклит к старцам, и они ему велят вернуться к старой жене! Хочет ослушаться старцев и просит совета у царя Берендея.

— Веришь в Бога? — спрашивает Берендей.

— Верю.

— Если веришь то, зачем же ты идешь к старцам, спроси Бога сам!

Как страшно смеется Пяст: в тот момент, когда всякий другой, здоровый человек начинает смеяться, он задумывается и, сообразив там где-то что-то, потом с опозданием разражается смехом отдельным, непонятным и страшным другому, потому что нормального смеха уже и время пропущено. Да и в ответах своих он тоже чуть-чуть запаздывает, как будто совершает в это время некоторую работу, чтобы вымерить свою речь, высчитать слова и так перевести себя в обыкновенного, понятного человека. Так и вообще этот человек соприкасается с другими не в оригинале своем, а в переводе. И он довел свою любовь до болезни, когда чувство природы, радость о ней исчезает: он больше не чувствует природы.

Вот, может быть, где происхождение моей страсти к природе, моей песни: соловьи не отдали меня черному богу и сохранили меня для славы земли, для славы любви…

Чудно, что я чувствую некоторую робость перед такими людьми, проделавшими опыт любви до конца… (надо это разобрать).

Вечером пришли Григорьевы и нас исцелили от Пяста.

Появление московских гостей здесь открывает новую полосу впечатлений: гость оставляет слепок своей души.

12 Октября. Тепло. Показывается солнце и снова прячется у ручья, заросшего ольшанником, возле болота мы совсем как весной на тяге, и этот момент природы, когда последний конец осени сходится с первым началом весны…

Последний конец осени сходится с первым началом весны, иногда до того похож, что если рисовать, то и не узнаешь время, поздняя осень или начало весны. Но в натуре нельзя убрать свою память, тут знаешь, что это осень, и хотя знаешь, что завтра-послезавтра все покроется белым и надолго замрет, радость непременной встречи с весной уверенно поднимается, и сердце наполняется радостью сверх всякой меры. Так иные, сильно любящие люди, умирая, говорят: «До свиданья, друг мой, до свиданья!»{41}

На овсянище подсмотрел осенний вылет тетеревей, стая чернышей была штук тридцать, да еще где-то близко один чуфыкал в кустах, и один бормотал в стороне. Обошел все опушки озими и не нашел вальдшнепов, зато внутри леса в густом ельнике встретил сразу трех.

Пожар локализован. Там внутри партийной черты продолжают бушевать все политические страсти, а за чертой отдыхают от ужасов революции. Смутно доходит сюда, что в заповеднике неблагополучно, что там все накануне брани. Но обыватель уверен, что если и прольется кровь, то только там внутри черты заповедника. Монах шепнул: скоро монархия, а президентом (!) будет или Троцкий, или Суворин. Все совершится в 14 часов.

14 Октября. На первом рассвете через кружево занавеси: снег лежит или болотная жидкая грязь блестит?

Грязь на шоссе, и по грязи селезень в новом пере ведет за собой десять жирных, откормленных уток.

Скоро погаснет свет ложного.

Все еще спят в самом крепком утреннем сне. Только я один ставлю себе самовар и повторяю стих забытого мной автора: «Как Данте любил Беатриче».

Самовар мой поспел. Я устроил себе чай, ночные грезы, сплетенные с домыслами и догадками, являются передо мной как материал для решения.

Что это за решение? не обрывок ли это молитвы, которая просит у Бога укрепить волю на дело?

Да, вот значит, почему я повторяю этот стих: «как Данте любил Беатриче», понимаю: Данте как пример, как возможность любви к Прекрасной Даме — вот откуда все это начинается…

У этих людей в литературном кружке{42} «Прекрасная Дама» была ежедневно на языке, от Блока началось или раньше. Я тоже робко повторял «Прекрасная Дама» и, как оказывается теперь, без всякого смысла.

Впрочем, я имел в виду свою двоюродную сестру, прекрасную, как мне казалось в детстве, высшую, неземную женщину. Этот образ остался со мной на всю жизнь, и, когда я встречал какую-нибудь девушку, которой начинал увлекаться, я говорил себе: «Это, кажется, настоящая?» и это значило, что она соответствует тому образу, который был воспринят мною от двоюродной сестры Маши, как Марья Моревна{43}.

Да вот вспомнилось из ночи об идеях, начиная с идеи Прекрасной Дамы. Идеи, мне кажется, как ложное солнце, немного сдвинуты в сторону от светящегося живого тела, и если метиться в тело, ставя прицел на идею, то снаряд пролетит мимо. Так идея Прекрасной Дамы приводит Дон Кихота даже не к Альдонсе, а к какой-то безобразной девке на осле, как все равно и Блока привело к проститутке. Так точно и коммунист приходит к социализму, и материалист становится самым безумным идеалистом: прицелиться в идею нельзя, стрела пролетит мимо.