Дмитрий Петров-Бирюк - История моей юности

Выслушав нас, Василий Борисович сказал:

— Надо их изгнать, чтобы они и воздух-то не портили своим присутствием… Я так думаю, что надобно нам зараз составить заявление на имя командира полка, товарища Потапова… Не желаем, мол, служить вместе с бандюгами — и баста!.. Не желаем, мол, чтобы они чернили наше красноармейское звание. Ежели он не выгонит этих бандюг из нашего полка, то мы, как есть добровольцы, уйдем в другой полк.

— Правильно! — послышались голоса присутствующих. — Правильно!.. Написать ему заявление.

Меня, как наиболее грамотного из всех находившихся в горнице красноармейцев, усадили за стол писать заявление. Нашлась и бумага для этого, нашлись и чернила с ручкой.

Я писал под диктовку всех, кто был в комнате. Писал долго, целых полдня. Каждый хотел, чтобы его слово или фраза были вставлены в заявление. А поэтому споров было немало. Я выслушивал каждого, но писал по-своему, как, мне думалось, будет лучше.

Когда я наконец написал заявление и прочитал его, всем оно понравилось, и каждый думал, вероятно, что я написал именно так, как он диктовал мне.

Мы все подписали его и передали Василию Борисовичу для вручения командиру полка. Но Долгачев не успел отдать ему наше заявление.

На следующее утро горнист сыграл тревогу. На улице выстроились красноармейцы. Мы с Андреем, вскочив с постели, торопливо оделись и навьючили на себя все наши громоздкие солдатские принадлежности.

Девушки, дочки хозяина, смотрели на нас печальными глазами.

На прощание мы с Варей даже расцеловались в сенях.

— Не забывайте меня, Саша, — прошептала она. — Возьмите вот на память, — сунула она мне в руку маленький кружевной платочек.

Мы отправились на станцию, находившуюся километрах в трех от села.

Дорогой нам стало известно, почему нас так внезапно потребовали. Оказывается, тот московский рабочий полк, который сменил нас на Буграх, пошел в наступление на станицу. Совсем недалеко от станицы, на хуторе Фирсовском, между москвичами и белогвардейцами произошел бой. Москвичи отступили.

Уходя из хутора, они захватили с собой человек двадцать старых казаков-заложников.

И надо же было так случиться, что в то время, когда мы подходили к станции, на платформе ее, ожидая поезда, сидели эти несчастные люди.

Батальон наш встретили с музыкой рабочие и служащие новохоперских предприятий. Они решили проводить нас на фронт.

Мужчины и женщины дружески обнимали нас, жали нам руки, совали цветы, папиросы, конфеты, печенье. Они желали нам успехов и победы над врагом.

На платформе гуляла нарядная публика и красноармейцы. Все было по-праздничному. Веселый говорок плескался повсюду. Сверкая на солнце медью начищенных труб, играл марши духовой оркестр…

И вдруг, заглушая все — и говор толпы, и музыку, — пронесся душераздирающий вопль, полный животного, смертельного ужаса. Все сразу же затихло. В наступившей тишине послышались крики о помощи, ругань. Толпа в страхе бросилась в стороны.

Я со своими товарищами стоял на краю платформы и из-за толкавшегося народа не мог видеть того, что происходило в центре, у здания вокзала, откуда слышались такие жуткие вопли и ругань.

С искаженными от ужаса лицами, с выпученными глазами мимо нас бежали обезумевшие женщины, мужчины, дети.

— Что-о?.. Что случилось там? — спрашивали мы у них.

Что-то крича, они указывали назад.

Наконец, когда толпа на платформе поредела, нашим глазам представилась страшная картина: на заплеванных досках платформы лежали окровавленные трупы казаков-заложников.

Сразу мы даже не поняли, кто это расправлялся со стариками. А потом, когда мне на глаза попалась фигура Тарарухина, я все понял…

Прислонившись к кирпичной стене вокзала, стоял бледный, как мел, высокий статный старик с большой белой апостольской бородой. Он, глядя на небо, истово крестился. На непокрытой голове шевелились от ветра белые волосы.

Первое время убийцы не замечали его. А потом Тарарухин наткнулся на старика.

— Что, гад старый, прижался тут? — Тарарухин с силой пырнул в него штыком. Старик замертво повалился на платформу.

Я убежал и не видел, как наши солдаты обезоруживали бандитов, как убирали трупы с платформы и засыпали кровавые пятна на досках желтым песком.

Когда я вернулся, было необычайно тихо. Мои товарищи, молчаливые и угрюмые, усаживались в вагоны. Оркестр снова играл что-то бравурное. Но на душе было невесело…

В кольце врага

Нас привезли на Половцев разъезд уже ночью. Высадившись из вагонов, мы долго топтались около них без дела. О нас, казалось, забыли. И только под утро наконец была подана команда: «Становись!»

Мы выстроились вдоль железнодорожного пути в две шеренги, пересчитались и зашагали в беспросветную тьму ночи.

На востоке бледнело небо. Чувствовался близкий рассвет. Скоро по небу, как полая вода, разлилась пышная, сочная заря. В зареве ее купалось огромное багровое солнце. Оно поднималось все выше и выше, и весь невидимый степной мир на все голоса ликующе приветствовал его появление.

Под собачий яростный лай мы вошли в хутор Фирсовский. Квартирьеры быстро расставили нас на постой по казачьим куреням. Мы, хуторяне, — я, братья Марушкины, Петр Дементьев, Андрей Земцов и уже пожилой казак Мотарыгин — попали вместе в большой, богатый дом хуторского атамана.

Щеголеватый дом, ошелеванный досками и затейливо раскрашенный, стоял в центре хутора, на углу двух скрещивающихся улиц.

В доме оказались лишь две женщины — старуха да ее молодая невестка, красивая казачка.

Напуганные нашим вторжением в дом, женщины даже вздрагивали от страха.

— Что дрожите, ай лихорадка вас треплет? — засмеялся Земцов.

— Да нет, мы ничего, — пролепетала старуха.

— Не бойтесь нас, — сказал Мотарыгин. — Мы не звери. Такие же казаки, как и вы… Плохого вам ничего не сделаем.

— Неужто казаки? — просветлев, ободрилась старуха.

— Самые настоящие, без подделки, — вставил Алексей-старший.

— Ну, слава богу! — перекрестилась старая женщина. — А то ж нас напугали, что идут, мол, несметные полчища татар да китайцев. Жгут, режут, поедают живьем младенчиков, сильничают баб, девок…

— Бабушка, голубушка, — попросил Мотарыгин, — нельзя ли курочку сварить нам?.. Мы заплатим.

— У, родимец мой, — засуетилась старуха, — никакой платы нам не надо… Зараз накормим вас. Мы уж так рады, что к нам поставили на постой своих казаков… Настя, — сказала она невестке, — беги-ка излови рябую курочку, ту, что прихрамывает-то… Да полезь в погреб, достань молока, сметаны.